НАДЕЖДА ГЛАЗКОВА: САЛИК ХРИСТОФОРА СКОБЕЕВА

У казака Христофора Скобеева для открытия новой земли не было каравеллы. Он смастерил свое судно из трех бревнышек. В отличие от Колумба он знал язык той земли, к которой спускался по горным речкам на плотике – салике. Сал в переводе с тувинского – плот.

Правнучка Христофора – Надежда Лукинична Глазкова – и сейчас живет в тех местах, в селе Тоора-Хем, она – хранительница истории рода и двухвекового сплава по Тодже.

Труднее всего памяти даются не имена, даты, села и города, а те моменты, когда Надя стала Лукиничной, или когда исчезли плоты с Енисея, перестала на улицах Тоора-Хема и Салдама звучать песня с гармошкой и балалайкой. Не в один же миг все прекратилось? А вспомнить – не получается.

Когда стали величать по отчеству, когда успела стать старожилкой Тоджи – не за что памяти зацепиться. Беспощадное время несется своими ставами в пороге, без лоцманов и греби. «Не отуряется оно, время», – вздыхает Лукинична.

 

Судоходное словечко

 

«А что за слово такое – отуряется? Не слышала никогда», – спрашиваю я.

«Судоходное словечко. То есть развернуть, оборотить, – поясняет Надежда Лукинична. – Вот когда плоты в порогах на камни налетают, их обязательно течением отуряет, разворачивает или кормой вперед, или поперек реки. Частенько раньше в Хутинском пороге скрипели от страха вместе с бревнами, там Енисей, что зверь в клетке – ревет и мечется.

Мы, ребятишками, каждую осень на плотах спускались по Енисею в Кызыл, в школу. Помню, как-то выскочили на плоту на камень в Подпорожке и всю ночь сидели на нем, а утром плот сполз с камня, и мы поплыли дальше. А в самом пороге оторвало передний став, на нем уплыл один парнишка, так самостоятельно и добрался до Кызыла.

Наши-то тоджинские знали, как себя в пороге вести, а вот приезжие бледнели и паниковали. Один корреспондент, возвращаясь в Кызыл, вылетел с плота на камень и сидит там. Когда плот начал отуряться, мы кричим ему: прыгай! А он растерянный сидит дальше, смотрит на плот, как первый и последний став местами меняются. Храбрости набрался и сиганул. А вот если б не прыгнул, тяжко бы ему пришлось – там ни поселков, ни дорог нет».

На столе у Надежды Лукиничны – ворох семейной памяти: фотографии, газетные вырезки, записи, грамоты. На обороте фотографий даты, имена и напутствия сыну: «Коля, это твой дед. Помни, знай!»

Но главная память – за окном. Выйдешь во двор, и вот он – Енисей. Вся жизнь с ним, на его притоках – Хамсара, Сыстыг-Хем, Чаваш, Сейба. А ведь хотели переманить и Волга, и Дон. Нет, как рыба на нерест к истокам спешит, так и человек держится родной земли.

– По материнской линии я из рода Скобеевых, – говорит Надежда Лукинична.

– Те самые Скобеевы, о которых упоминает Николай Катанов в своих «Очерках Урянхайской земли» и Владимир Чивилихин в «Памяти»? А этнограф Пётр Островских привез из своих путешествий в верховья Енисея в 1894 и 1897 годах фотографии с торгового заведения братьев Скобеевых в устье Сыстыг-Хема. Там казак Селивёрст Скобеев с сыном и невесткой. Эти ж фотографии вошли в коллекционный альбом Императорской публичной библиотеки. Это ваши предки?

– Наши казаки, с Каратузской станицы, с Шадатского форпоста. Вот дети Селивёрста и пустили здесь корни.

 

Следы исповеди перед Великим постом

 

В росписи Тобольской епархии Красноярского заказа села Курагинского 1788 года указаны те, кто был у исповеди перед Великим постом. Кто пренебрег таинством, записывался в графу «нерадеющие». В этом документе впервые появились записи о жителях деревни Каратузской: в графе «служилые и отставные казаки и их домашние» – Емельян Андреевич Скобеев, 65 лет, с женой Ириной Яковлевной, 44 года, и детьми: Гавриил, Филипп, Антон, Яков, Евдокия, Анастасия.

Все Скобеевы – в числе радеющих. Их же имена отмечены в исповедных росписях 1792 года, только к тому времени у Филиппа Скобеева образовалась собственная семья.

Согласно ведомости от 6 февраля 1791 года на Шадатском форпосте, на одном из притоков Амыла, несли казачью пограничную службу 23 человека, среди которых все те же Емельян Скобеев и его сын Филипп. Чуть ниже по течению Амыла располагалось поселение шадатских казаков, которые за неимением своей церкви спешили на исповедь к соседям, в Курагинский приход.

Эти 23 человека и были основателями будущего казачьего Каратуза, где квартировалась шестая сотня Енисейского казачьего войска. Но это будет спустя 60 лет, а пока отец и сын Скобеевы, как и другие два десятка казаков надзирали за границами, съезжаясь несколько раз в год с китайцами на пограничных знаках, отстоящих от форпостов на 150 и 300 верст. Емельян Скобеев был самым старшим из всех шадатских.

А в исповедной росписи 1856 года Петропавловской церкви Каратузской станицы значится старший урядник Еремей Спиридонович Скобеев с женой и дочкой – внук того самого Филиппа Скобеева, что в 20 лет с семьей был на исповеди в Курагинском приходе. Теперь же внуку с семьей не нужно было за сто верст ехать на исповедь – в 1852 году в станице Каратузской открыли храм Петра и Павла.

Тут же на исповеди вдова младшего урядника Акилина Елизаровна Скобеева. Муж ее Фёдор Гаврилович, внук Емельяна, основателя Каратуза, приходится дядькой старшему уряднику. Рядом мать мужа, тоже вдова, 85 лет. Шесть детей, уже взрослых, среди которых Селивёрст Федорович Скобеев, двадцати одного года от роду, холостой.

Спустя сорок лет его, с окладистой бородой, запечатлеет для истории этнограф и путешественник Пётр Островских на торговом заведении его сыновей в устье Сыстыг-Хема. Эх, Селивёрст, знал бы ты, что приготовил для твоего рода грядущий век.

 

Для фартовых

 

Молодой Селивёрст живет в крупной станице – 135 дворов и 612 человек. Кроме казачьих разъездов появилось дело фартовое, стягивающее разный люд на пробу старательского счастья. По Амылу, как грибы, растут золотоносные прииски, и станица распухает от деловых людей – купцы Юшков, Колобов, Долганов, Денисов, Кузнецов. Каждую неделю – базар, реже – ярмарка.

Для фартовых в Каратуз везут товары из Красноярска, Томска, Минусинска. Удача улыбается шадатским: амыльская система держит высоту, а Енисейская губерния – в первой строке по добыче золота в Российской империи. Все выше по Амылу столбят землицу для разработки, все больше едет в Каратуз рабочих, проверяющих и охраняющих чинов. Засасывает золото вглубь тайги, к пограничным землям, к Урянхаю.

«Скобеевы – потомственные казаки, все служивые. Те, кто оказался на Амыле, на Шадатском форпосте – потомки донских казаков, пришедших с Ермаком в Сибирь, – Надежда Лукинична вытаскивает из вороха памяти испещренный стрелочками и именами листочек. – Дерево рода нашего составляю по возможности. Вот он, Селивёрст, и дети его Матвей, Илья, Иван. Я от матвеева семени, но затащил нас по амыльской тропе в Тоджу Илья Селивёрстович».

Жалования казаков за службу было условным: несколько рублей серебром для тех, кто с чином, и разрешение для всех заниматься торговлей, заводить собственное дело.

На границе с Урянхаем, как тогда называли Туву, устраивали меновые ярмарки: везли соль, сахар, чай, патроны, ткани, муку. Вывозили пушнину, орех, кожи, перегоняли скот. В верховьях Сыстыг-Хема, что стекает с южных склонов пограничного саянского хребта Ергак-Таргак-Тайга, в местечке Усть-Алгияк, образовался целый поселочек, где находились склады для товаров, жили люди, занятые торговлей с урянхайцами.

Илья Селивёрстович застолбил участок для добычи золота на Алгияке. Некоторые его прииски так и звали – Ильинские. В отчетах по добыче золота с приисков Енисейской губернии за 1909 год прииски Скобеева значатся как убыточные: Ново-Покровский и Шавловский за 260 дней добыли 1031 золотник золота пробы 0920. Стоимость золотника – 4 рубля 83 копейки. Доход – 4980 рублей, расход – 8896 рублей. Убыток – 3916 рублей.

Вот так-то. Золото где-то даст себя пудами, где-то песчинками, а где-то все силы людские заберет, без порток оставит. Поэтому Скобеевы полностью на него не надеялись, занимались всем: охота, рыбалка, сплав леса, торговля.

Вместе с приисковыми рабочими охотились в урочищах реки Сыстыг-Хем, спускались к устью на Енисей, исследовали реки Чаваш, Хамсару. Места понравились: много зверя, рыбы, воли. Глава семейства младший урядник Селивёрст Федорович оформлял в управе Усинского пограничного округа пропускные билеты для прогона скота, а вскоре получил билет на проживание в Монголии и земле урянхов.

 

Переселение в Тоджу

 

Христофор, сын Матвея, оказался смышленым мальчишкой, любопытным и находчивым. С двенадцати лет Христофор начал вместе с Ильей Селивёрстовичем в Урянхай ходить, выучил тувинский язык и стал помогать торговые операции проворачивать.

Это его, плавившего товар вниз по Енисею, в 1889 году встретил у места слияния Большого и Малого Енисея на заимке Тархова этнограф Николай Катанов и привел в «Очерках Урянхайской земли» описание христофорова провода плотов через енисейские пороги. В том памятном 1889 году у Христофора Скобеева родился сын Иннокентий, будущий дедушка Надежды Лукиничны.

Это о Христофоре Скобееве упоминает Владимир Чивилихин в «Памяти», рассказывая историю появления на Тодже Владимира Мозгалевского – Кара-Сала, внука декабриста Николая Мозгалевского. Как-то потеснил его Скобеев на Хамсаре, пришлось перебраться Мозгалевскому выше по Енисею на 60 верст, в местечко Толба.

Это ему – Христофору – удалось договориться с тоджинским нойоном Толмутом, чтобы не противился рыболовному промыслу и дал добро рыбачьим русским артелям на Хамсаре. Его торговое заведение в устье Хамсары на правом берегу соседствовало с факторией китайца Кокуса. Там родился Иннокентий, там родилась Надя Глазкова.

«В 1885 году многие шадатские стали получать официальное разрешение на поселение и перебираться в Туву, – рассказывает Надежда Лукинична. – Через Черную речку переваливали на Хут, шли в Сейбу и на Половинку, а Скобеевы пошли через Алгиякский перевал, по своим приисковым местам, на Сыстыг-Хем, Хамсару и Чаваш. Вся наша родня заехала в Тоджу из Минусинского уезда Енисейской губернии в середине семидесятых годов девятнадцатого века.

На Хамсаре обосновались Христофор Скобеев, Кочневы, Дорофеевы, Муроядкины, Улановы, Жердинские, Чугешевы, Узенковы. Там же на правом берегу Хамсары поселился золотопромышленник купец Лобанов. Он потом в Тоора-Хеме построил первую русскую школу».

 

Секретная миссия полковника генштаба Попова

 

Под столом в комнате Надежды Лукиничны – тыквы, урожай с огорода. Надо же, а ведь исследователи Урянхайского края сто лет назад писали, что Тоджа для огородничества не приспособлена.

Земля, дескать, в верховьях Бий-Хема мерзлая и скудная на урожаи. До Сейбы. А там земля жирная черноземами, годная для хлебопашества. Рожь, пшеница, ячмень, овес, овощи и табак вызревают. Несколько мельниц – конных и водяных, маральник на 350 голов, и потому Сейба самая густонаселенная деревня по Большому Енисею – 150 человек.

Сто лет минуло, и численность Сейбы осталась прежней. Только ни маральников, ни мельниц не осталось. Земля по-прежнему жирна черноземами, а приложиться к этой земле некому, с той силой и трудолюбием, тягой к возделыванию, что показывали здесь русские поселенцы из-за Саян всего сто лет назад.

Куда сместился центр приложения человеческой энергии, что оказалось жирнее земли, не понятно, как и не ведомо сегодня охотникам, куда в тайге исчезла белка. Что-то оказалось жирнее кедрового ореха?

Те же исследователи отмечали, что на русских заимках в верховьях держат небольшие запашки земли. И переселенцы Скобеевы на небольших огородах экспериментировали с культурами, закаляли их.

Секретный выпуск издания штаба Иркутского военного округа 1913 года «Урянхайский край», составленный полковником генерального штаба Виктором Поповым содержит списки русских поселений по Бий-Хему и его притокам.

На месте будущего районного центра Тоджи на правом берегу Большого Енисея при устье притока Тоора-Хем недалеко друг от друга расположились заимка купца Садовского, китайского торговца Кокуса и заимка братьев Скобеевых. Здесь проходила пушная ярмарка, с окрестных гольцов спускались оленеводы, обменивали шкурки соболя, белки, рыси на необходимые товары.

В поселке Хамсара, что в восьми верстах от ее устья, более людно – заимка Христофора Скобеева, как отмечено полковником Поповым, бывшая Мозгалевского, вот и Владимир Чивилихин говорит, что потеснил казак внука декабриста своей деловитостью, дома Широкова, Ефанова, Дорофеева. Всего около тридцати человек живет. Также торгуют с оленеводами, рыбачат, кадки деревянные делают, значит, рыбачат в промышленных масштабах – заготавливают рыбу на продажу, скот держат, ставят опыты посева хлебов и разведения огородных культур.

Из этих скобеевских опытов и выросли тыквы Надежды Лукиничны.

Полковник Попов спускается по Енисею до устья Сыстыг-Хема, к усадьбе братьев Скобеевых. Описывая местность, военный отмечает, что по левому берегу Сыстыг-Хема на многие километры растянулся обширный луг. Всё это пространство превращено в хороший сенокос, на котором Скобеевы ставят по несколько тысяч пудов сена.

Заведение Скобеевых состоит из большого одноэтажного дома в четыре комнаты и отдельного дома для служащих и рабочих, большой бревенчатой кладовки, хорошо огороженного двора. Имеются навесы, крытые скотные дворы. Кругом хорошо распаханные огороды.

Скобеевы имеют здесь до двадцати лошадей, до пятидесяти коров. Ведут торговлю с урянхами, привозят сюда мануфактурных товаров на сумму до восьми тысяч рублей, кожевенных – до восьмисот рублей, чаев – до двух тысяч рублей. Покупают пушнину – соболя, белки, лисицы – на 15 – 20 тысяч рублей.

 

След Вильнеров – минусинского купечества

 

По соседству с усадьбой Скобеевых на Сыстыг-Хеме обустроили свои дома и торговые лавки Григорий Сафьянов и Моисей Вильнер, правда, полковник Попов помечает на полях списка, что торговля этих людей здесь временная. Так что в соседстве у Скобеевых – известные люди сибирских деловых кругов, но на птичьих правах.

Купец-золотопромышленник Григорий Сафьянов, прииски и заимки которого раскинулись по всему Урянхаю – известная фигура. А вот имя Моисея Вильнера вполне может привести потомков Скобеевых к ответу на вопрос: откуда у Христофора появилась жена по фамилии Гофман? Не из казачьих семей же родом. Конечно, предположения могут быть ошибочными, но не лишенными здравого смысла.

Так вот, сосед братьев Скобеевых, Моисей Вильнер, приходился братом известному минусинскому купцу первой гильдии Гершу Вильнеру.

Герш Мордухович как раз в это самое время, когда полковник Попов делает свои ценные пометки на полях блокнота, затеял в Минусинске строительство трехэтажного каменного дома с флигелями в стиле сибирского барокко. В этом доме он не жил, в нем размещались магазины, кафе «Де ля Пари», Сибирский торговый банк, кинотеатр «Арс», мужское реальное училище. Во дворе работал электродвижок, снабжавший электричеством центр города.

В последний предреволюционный год дом с постройками оценивался в 75 тысяч рублей – треть годового оборота купца. Для сравнения: в то время особняк Моисея Мордуховича с флигелями, расположенный неподалеку, оценивался в 5500 рублей.

Чем занимался Моисей Вильнер в Урянхае? По записям полковника Попова, торговал с урянхами, на заимках в долине Уюка содержал маральники. Известно, что брат Герш перепродавал пушнину и сырье, среди которого наверняка были панты марала, на международных рынках Лейпцига и Лондона, что приносило ему солидные доходы.

До 1908 года Герш и Моисей вели совместную торговую компанию, а после торговые дела в Урянхае Герш доверил вести своему приемному сыну Леонтию Лейзеровичу. Вполне возможно, Герш бывал и на заимке брата, был знаком с братьями Скобеевыми. Вполне возможно, общение Скобеевых с Вильнерами, и по торговым делам в том числе, поспособствовало знакомству Христофора Скобеева с девушкой еврейского происхождения, а после и созданию семьи.

Один из братьев Скобеевых – Иван Селивёрстович – на своей родине в станице Каратузской еще в 1886 году тоже построил дом из клейменого кирпича, в котором проживала его семья и приезжающие родственники. Дом сохранился, в нем сейчас находится поселковая библиотека имени Григория Каратаева. А дом Вильнера возвышается в центре Минусинска, как привидение с голыми глазницами, из обшарпанных стен которого время от времени вылетают красные кирпичи. Молча ждет реставрации или полного разрушения.

 

Порог семнадцатого года

 

Есть на реке такое местечко – Сорок Енисеев. Сразу после Сыстыг-Хема на протяжении двадцати километров Енисей не течет единым руслом, расходится на многочисленные протоки, петляет рукавами, окружает фарватер затонами.

Так и род Скобеевых растекся от Каратуза до Урянхая своими семьями, разросся островами, окреп. Всякое было: иногда случались несчастья на казачьей службе, и женщины рано вдовели. Иногда умирали маленькие дети, но рождались другие, старались справиться с трудностями, оправдать свою фамилию. И полтора века трудом и молитвой получалось здесь жить, продолжаться, крепить свой став родовой скобой – бревнышко к бревнышку.

Но есть и другое место на реке, когда вода становится кучной, наливается свинцом, бурунами вьется, набирает скорость. После Сорока Енисеев теснины ущелья образуют Хутинский порог. И если в неверном сливе окажешься, понесет тебя вихрем, загудит Енисей пропастью, вцепится неведомой силой и бросит на скалу. Или на камни так кинет, что разлетятся бревнышки в щепки, какими бы стальными скобами не были они скреплены.

Таким порогом для Скобеевых оказался 1917 год.

С Каратуза долетали печальные вести. Первыми удар приняли дети Ильи Селивёрстовича Скобеева. В ноябре 1918 года во время крестьянского восстания в Каратузе погибает его сын Василий. Хоть и сразу сложил оружие, все равно расстреляли.

В это же время другой его сын – Михаил – участвует в подавлении Минусинского крестьянского восстания. Михаил Ильич воевал на полях Первой мировой войны, участвовал в знаменитом Брусиловском прорыве. За обнаружение батареи противника и бои на Фокшанском направлении был награжден Георгиевскими крестами третьей и четвертой степеней, произведен в старшие урядники.

В мае 1917 года Михаила Скобеева избрали помощником председателя правления Енисейского казачьего войска. После самороспуска войскового правления он переехал в Урянхайский край на золотые прииски. Но после падения советской власти мобилизовался в состав войскового правления в звании подхорунжего. Этот Скобеев был фартовым, не раз удавалось ему отводить от себя смерть.

В декабре 1919 года он попадает в плен к красным, под Коркино, а через месяц бежит из красноярского лагеря военнопленных. По счастливой случайности устраивается на службу в торговую организацию – Губсоюз, и отправляется в продовольственную экспедицию в Урянхай, Монголию и Китай.

Через Маньчжурию в августе 1920 года добрался до Читы, где находились остатки каппелевцев. Здесь он был награжден Георгиевским крестом второй степени, орденом «За Великий Сибирский поход» первой степени, стал офицером второго Енисейского казачьего полка, с ним добрался до Харбина. Михаил не стал эмигрировать, вернулся в Россию. На родине был арестован и как участник Белого движения приговорен к расстрелу.

Судьба обернулась золотником дважды: сначала расстрел заменили десятью годами строгой изоляции, а после Верховный суд приказал его освободить. Дальнейшая судьба Михаила неизвестна. Его статьи «Промысловая охота в Урянхайском крае и ее особенности» и «Мараловодство в Усинском пограничном округе и Урянхайском крае» были напечатаны в выпусках альманаха «Северная Азия» за 1925 год.

 

Передышка между Гражданской и Отечественной

 

«Дорофеевы, с которыми мы породнились, Иннокентий Скобеев женился на Ирине Дорофеевой, будущей моей бабушке, переселились на Тоджу из Верхнего Кужебара, поселка в верховьях Амыла. В Верхний Кужебар они как государственные крестьяне переехали из Орловской губернии в середине девятнадцатого века, – рассказывает Надежда Лукинична. – Семья моего отца Луки Алексеевича Глазкова тоже перебралась в Верхний Кужебар после отмены крепостного права, только с Дона, с Воронежской губернии.

Дед Алексей заболел на новом месте и умер, а бабушка одна подняла семь детей, дожив при этом до ста лет. Лука был единственным мальчиком, и в двенадцать лет пошел работать переводчиком к купцу. Жили они в поселке на Алгияке, отец хорошо владел тувинским языком, поскольку туда постоянно приезжали тувинцы менять пушнину на продукты.

Иннокентий Христофорович Скобеев, породнившись с Дорофеевыми, жил с семьей там же, где когда-то обосновался его отец – в устье Хамсары. Бабушка Ирина рожала детей через год: Зина, Шура, Лида, Тамара, Леонид, Володя, Виктор, Аня, Павел, Николай. Дед-казак служил, и после каждого его отпуска бабушка беременная была.

Всего 13 детей родилось, трое умерли. Чтобы дети спали лучше, нажевывали конопли и в рот им закладывали. Никто тогда не ведал о ее опасных свойствах. Ребенок сосет себе, лежит, вроде спит. Смотрят вечером, а он умер».

Зинаида Скобеева выскочила замуж за Луку Глазкова в шестнадцать лет. Убежала от малых братьев и сестер, все на ней по старшинству были. И тут же своих родила: в 1932 году – Алексея, а в тридцать третьем – Надежду.

Первые внуки Иннокентия родились в передышку, между Гражданской и Отечественной. Уже погибли родные и двоюродные братья деда Иннокентия: кто в крестьянских восстаниях Каратузской станицы, кто в чекистских застенках принял пулю за организацию контрреволюции, кто пропал без вести, сгинул на приисках.

 

Житие в заячьих шкурках: кос наперекос

 

Имя свое внучка Иннокентия Скобеева обрела не сразу. Родилась она слабенькой – семимесячной, недоношенной. Как в инкубаторе, держали ее два месяца на печке в конверте из заячьих шкурок.

Родители думали – не выживет ребенок. Лука из-за этого даже батюшку не позвал, когда тот, как было заведено, приехал в Хамсару из Турана, чтобы окрестить всех новорожденных.

«Когда чуть окрепла, отец сам поехал в Туранскую церковь. Но забыл день рождения, и число записали наугад – 18 декабря. А вместо имени написали – ребенок, потому что без крещения. У меня по паспорту день рождения 18 декабря 1933 года, но я справляю 25 декабря, потому что имя Надежда родители дали мне в этот день. Все у меня кос наперекос, – Надежда Лукинична достает обломанную по углам фотокарточку. – Видишь, какие кривые ноги были, я не ходила после жития в заячьих шкурках, а прыгала».

В 1937 году пришлось всем Скобеевым и молодым Глазковым с малыми детьми покинуть насиженную Хамсару. Раскулачивание докатилось и до глухомани: отобрали скот, хозяйственную утварь и отправили за Саяны, из Сибири – в Сибирь. Несколькими годами ранее был выдворен Илья Селивёрстович Скобеев с сыновьями Алексеем и Петром. Младший брат Иннокентия – Леонид Христофорович был расстрелян в 1938 году в Минусинске как участник контрреволюционной организации.

Выезжали не только Скобеевы с семьями, а также и другие жители Хамсары. Весь поселок снялся с места. Многие поехали через Алгияк, но старейшина Иннокентий не решился с малыми детьми по тающей воде рисковать. Поехали более длинным путем через Туран. На двух лошадях вывезли детей и внуков к границе, а за границу их не пустили.

К тому времени Русская самоуправляющаяся трудовая колония в Туве, объединяющая переселенцев из-за Саян и гарантирующая им автономные права проживания на занятой территории, была упразднена, что означало смену юрисдикции. Все советские граждане, живущие в Туве, теперь должны были подчиняться местному законодательству.

Пришлось остаться в Туране. «И с тех пор моя жизнь превратилась в бесконечную кочевку, – смеется Надежда Лукинична. – Недаром, что с Тоджи родом».

 

 

Окончание – в следующем номере.

 

Очерк Анастасии Вещиковой «Салик Христофора Скобеева» о Надежде Глазковой и её роде Скобеевых войдёт четвёртым номером в шестой том книги «Люди Центра Азии», который сразу же после выхода в свет в июле 2014 года пятого тома книги начала готовить редакция газеты «Центр Азии».

 

Фото:

1. Надежда Глазкова – из казацкого рода Скобеевых. Республика Тыва, Тоджинский район,

село Тоора-Хем. 20 сентября 2013 года. Фото Анастасии Вещиковой.

2. Селивёрст Федорович Скобеев с сыном, невесткой и внуком. Урянхай, усадьба на реке Сыстыг-Хем, 1897 год. Фото Петра Островских.

3. Такие плоты казаков-торговцев спускались по Енисею из Урянхайского края в Минусинск. 1897 год. Фото Петра Островских.

4. Русское торговое заведение братьев Ильи и Ивана Скобеевых в Урянхайской земле на реке Сыстыг-Хем. 1897 год. Фото Петра Островских.

5. Остов чума тоджинских оленеводов, приезжающих на ярмарки к заимкам русских торговцев. 1897 год. На этом месте сейчас находится село Тоора-Хем. Фото Петра Островских.

6. Лука Алексеевич Глазков – справа. Тувинская Народная Республика, конец двадцатых годов двадцатого века.

7. Лука Алексеевич Глазков с женой Зинаидой Иннокентьевной, в девичестве Скобеевой, и дочерью Надеждой. 1935 год, поселок Хамсара.

8. Брат и сестра Алексей и Надежда Глазковы, брату – четыре года, сестре – неполных три. Тувинская Народная Республика, поселок Хамсара, 1936 год – последний перед раскулачиванием семей Глазковых и Скобеевых.

Повыкосила война родню

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваВ 1941 году семья Глазковых переезжает в Фёдоровку, сейчас это село Кундустуг Каа-Хемского района. Глава семьи заведует избой-читальней. 9 февраля 1942 года он был призван на фронт. Рядовой Лука Алексеевич Глазков, стрелок первой пулеметной роты первого батальона 605-го стрелкового полка 232-ой стрелковой Сибирской Сумско-Киевской дивизии, погиб 27 июля 1942 года под Воронежем. По роковому стечению обстоятельств смерть он нашел на родине своих предков, у реки Дон.

«Их сразу без подготовки бросили на фронт, почти весь полк погиб. Помню отца юрким и ловким. Руки помню. Рассказывали про него, что был таким сильным, на спор с лошадью тягался – запряжет себя в вожжи, а Надежда Глазкова. Салик Христофора Скобеева лошадь его с места не может сдвинуть. А мама его называла ласково – Лукаша», – говорит Надежда Лукинична.

Тогда же летом сорок второго, в годовщину начала Великой Отечественной войны, погиб ровесник Луки Глазкова, рожденный в 1911 году Алексей Скобеев – третий сын Ильи Селивёрстовича. Отец не узнал о гибели сына, умер 15 июля 1942 года.

Какое-то время Алексей Ильич считался пропавшим без вести, пока младший брат не подал в розыск. В ряды Красной Армии Алексей Скобеев был призван военкоматом Алма-Аты в 1939 году, что вполне может означать его участие в советско-финской войне. В Казахстан скорее всего семья Ильи Скобеева попала в результате раскулачивания. Алексей погиб на Украине – в деревне Староверовка Шевченковского района Харьковской области.

«После гибели отца маму переводят председателем администрации в Ленинку Пий-Хемского района. Грамотных людей катастрофически не хватало, и моя мама с четырьмя классами образования потянула на председателя сельского совета.

В первый класс я пошла в Федоровке, в Ленинке окончила второй, потом мама доросла до председателя сельсовета Уюка, там кончаю третий класс. Дальше повышение – Туран. Мама – третий секретарь райкома партии. После шестого класса в Туране я уехала учиться в Кызыл – в женскую школу №3.

Много мужчин большой родни нашей через войну прошли. Еще в 1937 году в ряды РККА был призван двоюродный брат мамы – Иннокентий Арсентьевич Дорофеев. Закончил войну на Дальневосточном фронте командиром стрелковой роты. Не все возвращались – повыкосила война родню. А вот у Ивана Посохина по-другому вышло: вернулся, а горе дома ждало».

 

Испытание пленом

 

С Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваТоджи ушли на фронт четыре брата Посохина: Кирилл, Павел, близнецы Иван и Александр. Вернулись только близнецы.

Старший Кирилл в должности мостовик воевал в составе 121-го дорожно-строительного батальона перовой Ударной армии. Не дожил до победы пару месяцев, погиб во время наступательной операции третьего Прибалтийского фронта, похоронен в Латвии. Младший Павел в составе шестого Сибирского добровольческого стрелкового корпуса погиб в октябре 1942 года под Москвой.

Александр попал в конную дивизию, а Иван – в артиллерию, был командиром гаубицы-пушки. Во время боя раненый повис на орудии без сознания. Очнулся, когда почувствовал штык в теле: немцы ходили и проверяли, кто живой. Поднял голову, и был взят в плен.

Иван потом рассказывал родным, как всех пленных согнали в амбар до утренней переклички. Лейтенант молоденький, парнишка совсем, снял гимнастерку, чтобы опознавательных знаков не было, а один мужик ему: «Не старайся, малой. Я завтра тебя все равно сдам, кто ты есть, лейтенантик». Ночью Иван задушил предателя. А тех, кто остался в офицерских гимнастерках, утром расстреляли.

Погрузили пленных в вагоны, сидели и лежали друг на друге. Откуда-то снизу Иван почувствовал запах овощей. Стал руками ощупывать под собой, а там брюква, морковка, свекла. Всю дорогу грызли. Везли к финской границе, на остановках выводили всех, строили и каждого десятого стреляли. Перед паромом через пролив загнали всех в ледяную воду: на счет три нужно было нырнуть с головой и сидеть под водой пока не досчитают до десяти. Тех, кто не выдерживал – расстреливали.

После освобождения из плена Ивана ждала долгая проверка на благонадежность. Допросы, проверки в спецлагерях в Грузии и Узбекистане.

Домой, к родному Енисею, он возвращался в 1946 году с огромным фанерным чемоданом фруктов. Ребятишки Надя и Олег, жена Шура не видели таких никогда, пусть полакомятся. «Всё страшное позади, кончилось, – думал Иван. – Еще с Шурой ребятишек родим, пусть живут, радуются». И никак не предполагал, что ждет его страшная весть: нет больше его Шуры.

 

С камнем на душе

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваКогда Иван ушел на фронт, Шура с детьми переехала жить к сестре Зине. Вместе легче с хозяйством управляться, детей растить. Иван вернется, верила она, а Зина обязательно встретит хорошего человека, жаль погибшего Луку, но ничего не попишешь. Война не спрашивает.

И вот он, долгожданный май сорок пятого. Все ждут своих родных, верят, надеются. Поехали сестры за черемшой в тайгу, первые витамины после зимы собирать. Лошадь споткнулась об оголившиеся корни, и полетела Шура через голову вперед. Сильный удар, кровоизлияние в мозг, не спасли Шуру.

Иван так с чемоданом фруктов и пошел сразу на могилку. Не верил, что в ней жена, руки сами к земле тянулись – раскопать. Зина оттащила, отговорила: помни, Ваня, жену свою живой, не надо тревожить.

Забрал детей и уехал в Сейбу. А вскоре Посохины стали сватать Зинаиду за Ивана. Она вдовая, он вдовец, а детей растить нужно: Олег, Алексей и две Надежды. На том и порешили.

«Ради детей мама согласилась, ради нас, – говорит Надежда Глазкова. – Любила она всю жизнь только моего отца. Отчим Иван Федорович Посохин, мы его отцом называли, после войны работал охотоведом, вел научную работу – учет зверей, был связан с иркутскими и московскими охотоведами. Тяжело ему было, так всю жизнь с камнем на душе и жил. Браконьеры наши местные его фашистом обзывали: раз в плену был, значит, фашист. А он приедет домой с рейда, обнимет подушку и лежит молча, переживает. Не ругался никогда».

 

Кочевники на плотах

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора Скобеева«Мы, как кочевники, постоянно переезжали с места на место. Помню, отправились из Сыстыг-Хема в Сейбу. Иван Федорович сделал салик – два небольших става, загрузили их скотом – корова, теленок, свиньи. Плывем, поем все вместе.

Отец проследил нужный слив воды: протока шла под горой, нас понесло на остров, перед которым огромный нанос из топляка. Плот наш со всего маху врезался в нанос, перевернулся, а до острова еще метра три. Только корень огромный торчит из воды, больше зацепиться не за что. Нас он успел на корень перетащить.

Смотрим, а мамы нет. На плоту была лодка, когда плот переворачивался, мама ухватилась за ее борт и оказалась под ней, только ноги торчат. Отец тянет ее за ноги, а она вцепилась в борта и не отпускает. Кричит: «Зина, руки отпусти!» Дернул ее и вытащил на корень.

Насобирали бревнышек, сделали крохотный салик и поплыли дальше. Скот весь погиб, а вещи ловили по реке. Я потом сама на лодке с шестом плавала, искала ящичек с документами. Нашли его, когда уже вода спала».

Салики на Енисее были самым расхожим транспортом. На таких еще прадеды с Алгияка спускались в Сыстыг-Хем, а потом и в Енисей. Простейший плот из нескольких бревнышек удобен в управлении, маневренный и легкий.

Именно на таком салике Надя Глазкова, уже самостоятельно, отправилась из Тоора-Хема вниз по Енисею после окончания девятого класса. В райцентр из Кызыла прилетела на двухместном самолете – летчик и пассажирка, а до дома в Сыстыг-Хем только по Енисею приплыть можно. Дед ее Иннокентий Христофорович Скобеев жил в Тоора-Хеме, работал заготовителем пушнины. Отговаривать внучку переждать большую воду и погостить было бесполезно: такая же упрямая, как ее тетка Анна Иннокентьевна. Пришлось деду сделать салик из трех распиленных половинок бревна, перекрестить внучку и отправить по реке вниз, к родителям.

ПлывНадежда Глазкова. Салик Христофора Скобеевает Надя с песнями. Вот рыбак на берегу, машет. Радостно на душе. А Енисей идет горой, гонит большую воду, сталкивает к берегу. Нанос впереди, и салик прямо к нему несет. В памяти картина всплывает, как семьей тонули, а здесь и помочь некому.

Вода все сильнее сталкивает с курса, Надя все громче поет. Обошла нанос. Впереди слив Хамсары с Енисеем – опасное место в большую воду. Направила салик к левому берегу, под горой протока, а за ней затон глубокий, и тут ноги резко в воду стали погружаться, плот без течения стал на дно идти. Уже по колено в воде, а до берега далеко. Перед глазами – мама под лодкой.

Надя громче запела, и плот резко вынырнул, на течение выскочил. Так она с песнями из-за поворота и появилась. А там геологи с выпученными глазами стоят: девочка, ты откуда? Девочка причалила к берегу на своем потрепанном суденышке и как ни в чем не бывало отвечает: «Я из Тоора-Хема». А у самой сердечко, как у воробушка, бьется.

Мама после этого сплава и плакала, и ругала дочку. А Надя как будто почувствовала пульс Енисея, его ритм.

«С тех пор никогда не боялась воды, именно нашей, енисейской. На лодке с шестом – легко, на моторы лодочные пересели – пожалуйста. – Надежда Лукинична кивает за окно, в сторону Енисея. – У него свой нрав, и я поняла, как с ним ладить. Не сразу, конечно».

 

С Енисея-батюшки к Волге-матушке

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваНо ведь сбежала Надежда от Енисея за тридевять земель. После окончания десятого класса с одноклассницами решила поступать в Куйбышевское педагогическое училище. Впервые за Саяны выехала: с Енисея-батюшки к Волге-матушке.

Тетя Лида, мамина сестра, у которой жила в Кызыле, пока училась в школе, передала от родителей деньги только на дорогу до Куйбышева. Боялись, что обворуют, и потому уговор был такой: доберется до места, тогда и остальные отправят переводом. Надю сразу приняли в училище, дали комнату в общежитии, а перевода – нет.

Девчонки посоветовали до начала учебного года в порту поработать. Взяли ее матросом на грузовой катер, отработала сезон, на носу зима, а денег так и нет. В общежитии женщина сманивала на Украину, на угольные шахты. Пришлось бросить учебу и поехать на заработки. Потом выяснилось, что тетя Лида попала в больницу и не смогла перевод отправить.

В Донецке окончила курсы лебедчиков. На строительстве шахты работали бригадами-тройками. Двое мужчин-проходчиков и девушка-лебедчица. Они внизу продвигаются вперед с отбойными молотками, а Надя наверху у лебедки дежурит. Дернут веревку снизу – сигнал, лебедку опускать или поднимать нужно.

Как-то проходчик случайно задел веревку, лебедка сработала вхолостую, и он сломал ногу. Надя переживала сильно, ушла с работы, переучилась на телефонистку.

И как бы сложился ее жизненный путь, на какие бы еще реки и работы потянулась бы неуемно-пытливая девчонка, если бы не письмо из дома с настоянием возвращаться. Мама написала, что в Кызыле открылся учительский институт, образование теперь можно на родине получить. Послушалась маму – вернулась.

«И такая жизнь в Кызыле насыщенная закрутилась! Поступила в 1953 году в институт, занималась конькобежным спортом, гимнастикой, баскетболом, акробатикой. В пятьдесят пятом стала чемпионкой республики по конькам, ездила в Иркутск на зональные соревнования, – Надежда Лукинична достает фотографии из пакета времен

студенчества. – А это не я, это фотооткрытка с портретом актрисы Валентины Серовой, жены Константина Симонова, которой он посвятил свое известное стихотворение «Жди меня». Девчонки говорили, что я на нее похожа, постоянно вырезали из газет ее фото и дарили мне».

 

«Экии, эштер» – «Здравствуйте, товарищи»

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора Скобеева«После окончания института в 1956 году меня хотели в Кызыле оставить, направить учителем русского языка и литературы в медицинское училище. Отказалась: хочу в только Тоджу! И меня направили в село Ий. Там в 1949 году образовался совхоз «Первое мая», для детей оленеводов открыли школу.

Нас было три русских учительницы: Валя вела начальные классы, мы с Сашей преподавали в старших. Саша вела уроки математики с переводчиком, а я работала без переводчика, потому что квалификация была – с уклоном преподавания на тувинском языке.

У нас, учительниц, у единственных в Ие был огород. Напротив дома – медпункт, к нему оленеводы с малыми детьми прямо на оленях подъезжали. Интересовались всегда, что это мы из земли выковыриваем.

Учительница начальной школы Валя Вержбицкая всегда переживала, что женщины детей своих в берестяных люльках привязанными держат, пока те на ноги не встанут. Им же расти некуда. Валя учила, как правильно младенцев пеленать, даже пеленки матерям дарила. А в следующий раз они опять везут их в люльке, привязанных к седлу и закутанных в заячьи меха.

Осенью пригоняли тысячные стада оленей на забой. Я тогда обходными путями по поселку пробиралась, не могла смотреть на это зрелище.

Все мои ученики отлично знали русский язык, чисто говорили. Я им: «Экии, эштер» – «Здравствуйте, товарищи». А они мне: «Здравствуйте!» На шестидесятилетии ийской школы вышла на сцену с тремя оставшимися моими учениками. Говорю им: «Давайте вспомним, как вы меня учили петь «Чечек» – «Цветок». Песню эту и сейчас помню.

Знаете, какие у них голоса были? Мы даже русскую народную песню «Во поле березка стояла» в тувинском горловом исполнении на смотры возили. А сейчас в Ийской школе – ни одного русского учителя».

 

Когда сердца остановились

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваКогда девушкой таскала тяжелые тюки на волжской пристани, смывала с лица угольную пудру донецких шахт, думала ли она, что ее салик пойдет по знакомому течению. Что выучит тувинский язык, как прадед Христофор Скобеев, что будет разводить огороды там, где никто этого никогда не делал, что из всех внуков Иннокентия Скобеева только она будет каждое утро просыпаться вместе с Енисеем.

Будто кто-то вел ее торной дорогой, возвращал к истокам. Как-то приехала в Ий геологическая партия. Молодые геологи собирались на заброску выше по Сыстыг-Хему, на Алгияк, звали с собой. Как только Надежда услышала это слово, не было никаких раздумий. Оттуда все началось: с Алгияка Скобеевы перебрались в Туву, там родилась мама, там познакомилась с отцом.

«Если бы после окончания института согласилась преподавать в медучилище, никогда не попала бы на Алгияк, не встретилась со своим первым мужем Владимиром, не родила бы сына Андрея. Не было бы Ия, не было бы Андрюши. Вот он, мой лапочка, – Надежда Лукинична вытаскивает неспокойными руками пачку новых фотографий. – После школы сын поехал учиться в Иркутский пушно-меховой техникум. Заболел гриппом. А в честь 23 февраля проводили лыжный марафон, их всех заставили бежать на лыжах. После забега грипп обернулся осложнением – расширение сосудов сердца. Врачи ничего не смогли сделать. Приехала к нему

в Иркутск, забрала домой, здесь он и умер. Восемнадцать лет мальчику было.

Сердце подвело и маму, и брата. Алексей окончил Омское военное училище, служил на границе с Китаем. Я не знаю, как его приняли в военное училище, у него было больное сердце. В двадцать пять лет его сердце остановилось. Осталась жена Екатерина и дочь. Больше она замуж не выходила, вырастила дочку, дочка тоже замуж не вышла. Жили они в Хабаровске, но несколько лет уже нет связи.

И мама рано ушла, в 54 года. Тоже остановка сердца. Из всех братьев и сестер мамы в живых осталась Тамара, живет во Владимирской области, город Ковров. Дочь моей тети Шуры, двоюродная сестра Надежда Посохина, с которой мы вместе росли в одной семье, живет в Москве. По всей стране живут внуки и правнуки Иннокентия Скобеева – Томская область, Казахстан, Санкт-Петербург. А по месту службы предков – казаков Каратузской станицы – теперь никто не живет».

 

Охотница – морзистка

 

Надежда Глазкова. Салик Христофора Скобеева«А вот эти фотографии и документы остались от тетушки Анны Иннокентьевны Скобеевой. Нужно обязательно сделать о ней памятный уголок в школе или в администрации. Люди умирают, и памяти никакой не остается, – Надежда Лукинична Глазкова вытаскивает из потертого саквояжа бережно завернутые пакеты. Достает партбилет, удостоверение к медали «За победу над Германией в Великой Отечественной войне 1941 – 1945 гг.», удостоверение почетного члена охотников и рыболовов.

«Анна Скобеева отважной женщиной была, сильной. Она 1923 года рождения. В двадцать лет добровольцем ушла на фронт. С 30 июня 1943 года по 9 мая 1945 года в составе 977 отдельного

батальона связи несла вахту телеграфистки-морзистки. Звание – ефрейтор.

Рассказывала: когда шли бои за освобождение Украины, как-то принесла полученное сообщение в штаб, ее пригласили чайком согреться, но отказалась – сильно торопилась обратно. Только отошла – снаряд разорвался, штаб разнесло. Бог ее уберег. День Победы встретила в Кёнигсберге.

А вот аттестат ее – в 1964 году окончила восемь классов в Тоора-Хемской средней школе. Раньше здесь не было восьмилетки, только четыре класса. Так она в 37 лет поступила в пятый класс. Потом окончила финансовое училище, работала в райфинотделе. Любое дело у нее спорилось. Прожила Анна Иннокентьевна 80 лет, и до последних дней в тайгу на охоту ходила, заядлая охотница была.

Мы с ней и за ягодой, и за орехом вместе ходили. Утром уйдем в вершину Арбука, набьем ореха, отвеем, к вечеру домой возвращаемся. Я, как и тетушка, мужскую работу люблю и сделаю ее лучше, чем женскую. Мама у меня шила, вышивала, рисовала, а я нет. Не было такого стремления. А вот на сенокосе всегда стояла на возу, укладывала сено. И ни один воз за все годы не развалился».

 

Отпечатки жизни

 

«Надежда Глазкова. Салик Христофора СкобееваТак и кочевала по Тодже учителем: начинала в Ие, потом была директором в семилетней школе Сыстыг-Хема, директором средней школы в Ырбане.

С 1978 года до конца трудового пути – учитель начальных классов в Тоора-Хеме. Трудовой стаж – 41 год, а я не чувствую этих лет, всё пронеслось вихрем. Фотографии только и свидетели.

А может, никому это и не нужно, – Надежда Лукинична кидает взгляд на черно-белые отпечатки жизни. – Сама скоро умру, а кто всё это хранить будет?

Вот ведь нам раньше казалось, что без песни невозможно. Улица без гармони не жила. Люди шли на работу – пели, работали – пели, с песней и домой возвращались. А у песни той также, как у человека, был свой век, оказывается».

Хоть и говорит, но не верит Надежда Глазкова, что память о предках своих может быть не нужной. Потому берет ручку и продолжает подписывать те фотографии, что на обороте никак не обозначены. А если бессонница поднимает на ноги, записывает воспоминания – то, что память выудила на поверхность ночи.

Для сына Николая пишет, для внучки Юли. И внук Родион, который на турнике крутится без устали, должен знать, чью кровь разгоняет по жилам, кто был до него в длинной цепочке жизней.

Пишет, хранит, потому что знает: притопленный салик обязательно выйдет на течение и пройдет верным сливом все пороги. Нужно только подсказать им, внукам, правнукам, тем, кто идет вслед, пометить подводные камни и наносы, чтобы их меньше трепало.

 

Фото Анастасии Вещиковой и из личного архива Надежды Глазковой.

 

 

Фото:

1. Надежда Лукинична Глазкова на мосту через речушку Арбук, впадающую в Енисей. Республика Тыва, Тоджинский район, село Тоора-Хем, 2013 год. Фото Анастасии Вещиковой.

2. Педагоги и ученики шестого класса туранской школы. В первом ряду в центре сидит классный руководитель Мария Евдокимовна Зотова, справа от нее – ученица Надежда Глазкова.

В третьем ряду в центре – учительницы Полина Николаевна Бессмертных и Зоя Васильевна Ганичева.

В четвертом ряду шестая слева – Галина Андреевна Ермоленко. Среди учеников – Анатолий Петеримов, Нина Казакова, Валентина Щенова, Лилия Сорокина, Надежда Кунаева, Николай Тетюев. Тувинская автономная область, город Туран, 1947 год.

3. Без песни – невозможно. С балалайкой – Надежда Глазкова, с гитарой – ее мама Зинаида Иннокентьевна Глазкова. В центре – Надежда Посохина, ставшая Зинаиде дочкой. Тувинская автономная область, село Сыстыг-Хем, 1950 год.

4, 5. Надежда Глазкова, снимок 1955 года, и советская актриса Валентина Серова. Подруги считали, что Надя очень похожа на Серову, и дарили ей фотопортреты звезды, как ее собственные.

6. На катке после конькобежных соревнований. Слева Надежда Глазкова, студентка и спортсменка учительского института. Тувинская автономная область, г. Кызыл, 1955 год.

7. Отважная и сильная женщина – фронтовичка и охотница Анна Иннокентьевна Скобеева. Конец семидесятых годов двадцатого века.

8. Алексей Лукич Глазков – выпускник Омского Краснознаменного пехотного училища имени М. В. Фрунзе. 1952 год.

9. Надежда Глазкова с сыном-первенцем Андреем Глазковым. Кызыл, парк культуры и отдыха, 1961 год.

10. Муж Надежды Глазковой Николай Черепанов и сын Николай. Тувинская АССР, Тоджинский район, село Тоора-Хем, начало восьмидесятых годов двадцатого века.

11. Задушевные подруги Надежда Лукинична Глазкова (справа) и Александра Хаваевна Красова давно спелись. И разделяющий их дома Енисей – не преграда. Республика Тыва, Тоджинский район, село Тоора-Хем, 2013 год. Фото Анастасии Вещиковой.

 

Очерк Анастасии Вещиковой «Салик Христофора Скобеева» о Надежде Глазковой и её роде Скобеевых войдёт четвёртым номером в шестой том книги «Люди Центра Азии», который сразу же после выхода в свет в июле 2014 года пятого тома книги начала готовить редакция газеты «Центр Азии».

Анастасия ВЕЩИКОВА aborigen79@bk.ru

Газета "Центра Азии"

comments powered by HyperComments