МАРИНА КЕНИН-ЛОПСАН. ПОКОЙ НАМ ТОЛЬКО СНИЛСЯ

ЦА №1 (16 — 22 января 2015)

Приезжаю в Чадан, а там во всех организациях – общая жалоба: такие морозы, что чернила замерзли», – Лариса Петровна Кенин-Лопсан улыбается, вспоминая свои первые командировки по районам Тувы.

Именно так – ручкой с металлическим пером, которое нужно было постоянно окунать в чернильницу, писала она свои корреспонденции в газету «Тувинская правда». Уникальное фото того времени – начинающий журналист за своим рабочим столом в редакции: черная трубка проводного телефона, чтобы набрать номер, нужно крутить диск, белый лист бумаги, который аккуратным почерком предстоит заполнить информацией, свежий номер «Тувинской правды» с тем же логотипом, что и сегодня.

Сентябрь 1953 года – первые дни работы в Туве Ларисы Четвериковой, выпускницы факультета журналистики Уральского государственного университета имени Алексея Горького. Ехала она в Кызыл из Свердловска, как и все молодые специалисты, на три положенных для отработки после вуза года, а осталась на всю жизнь.

Здесь встретила мужа – Монгуша Бораховича Кенин-Лопсана, шестьдесят лет они вместе. Здесь родились дочери Марина и Анна. Марина Монгушевна продолжает семейный журналистский путь: она уже ветеран «Тувинки», трудится в газете, где 34 года – с пятьдесят третьего по восемьдесят седьмой работала ее мама.

В 2009 году в Тувинском книжном издательстве небольшим тиражом, 300 экземпляров, вышла «Книга жизни» Ларисы Кенин-Лопсан – сборник очерков, репортажей, корреспонденций, зарисовок, обзоров писем разных лет. Многообразие жанров, о которых сегодняшние сотрудники СМИ, и как это грустно, имеют смутное представление: всё, отстуканное левой рукой, именуют одним словом – текст. А в тексте этом – ни логики, ни мысли, зато полно ошибок – дикая свора орфографических и фактических блох.

Лариса Петровна – журналист старой советской школы. Компьютерный век – не ее время. До сих пор пишет ручкой, конечно, уже не перьевой, а шариковой, и тщательно вычитывает печатные оттиски. Проверяет даты, имена, фамилии, названия, устраняет тавтологию, контролирует абзацы, прописные и строчные буквы, знаки препинания.

Вздыхает: глаза уже не такие острые – 3 марта 2015 года восемьдесят пять исполнится. Но критикует себя напрасно: работать с ветераном над подготовкой к выходу в свет ее воспоминаний было удовольствием – профессионал. А профессионализм, если он был, никогда не утрачивается.

Результат ее работы в газете – не звания и награды, а материалы о времени и людях. Почетное звание пришло к ней только в восемьдесят три года: 13 января 2014 года, в День российской печати, глава Тувы Шолбан Кара-оол вручил Ларисе Кенин-Лопсан голубую папку с правительственным указом и медаль: за заслуги в республиканской печати и многолетнюю добросовестную работу присвоено звание «Заслуженный работник Республики Тыва».

«Покой нам только снился» – так назвала моя старшая коллега, к которой приходила за советом еще начинающим в газете «Молодежь Тувы» сотрудником, исторический очерк о своей судьбе в журналистике. Он о времени и его людях. Он – наша общая история.

Надежда Антуфьева, главный редактор газеты «Центр Азии».

 

Родовое имя Анна

 

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяАнна – так звали мою маму. Это имя носила и её мать, моя бабушка Анна Максимовна, и маме очень хотелось, чтобы оно осталось в нашем роду. Я выполнила её желание: Анной стала младшая дочь. А когда у неё появилось своя дочка, её тоже назвали Аней. Так и живет это имя в нашей семье: уже в четвертом поколении.

Мама – Анна Степановна Демьянюк – родилась в 1902 году на западе Белоруссии. В семье она была третьей по старшинству. Девять детей, и все – девочки. Старшая Тоня блестяще окончила гимназию, но внезапно умерла. Отец их – Степан Павлович Демьянюк – работал на железной дороге, на небольшой станции, мать занималась хозяйством и детьми.

Своя корова, молоко. Каждый день на столе появлялась большая миска простокваши – одна на всех, и девочки, рассевшись за столом, начинали дружно орудовать ложками. Сестренка Оля, росшая очень говорливой, за разговором не успевала за остальными, и ей простокваши доставалось меньше всех. Мама, заметив это, стала ставить перед Олей отдельную тарелку.

Когда грянула Первая мировая война, семья эвакуировалась в Серпухов, что под Москвой. Тифом заболели сначала мать, потом отец. Их не спасли. Девочки остались одни, без знакомых и друзей. Ответственность за детей легла на старшую дочь Домнику, все называли её уменьшительным именем Дима, она заменила младшим сестрам мать. Добрые люди посоветовали Диме уехать на станцию Чертково Воронежско-Ростовской железной дороги: «Там вам будет легче жить с такой оравой».

В Чертково старшие – Дима и Аня – пошли работать, младшие учились. Почти все получили специальное образование. Из маминых сестер лучше всех я знала Елену и Ольгу. Обеим мама много помогала. Тетя Оля стала учительницей, затем работала в Свердловске в пединституте, где преподавала историю. В послевоенные студенческие годы я часто приходила к ней в Областной партийный архив, где она писала кандидатскую работу об уральском подполье в годы Гражданской войны. Самое удивительное, что я даже не подозревала, что в подвале этого дома Ипатьева была расстреляна семья царя Николая II. Да и тетя Оля о таком не знала.

В годы войны она ушла из общежития пединститута, стала снимать комнату и работать на заводе – хотела помогать фронту. На заводе она топила печи. Маленькая, черненькая, в платке и простой одежке она не привлекала ничьего внимания. Начальник цеха приметил ее, когда она в перерыве по собственной инициативе проводила с работницами беседу о событиях на фронте. Заметив, что истопник – женщина образованная и умная, он перевел её на конвейер, и Ольга стала делать автоматы.

Тетя Лена же, как её моя мама ни уговаривала, после школы не стала получать образование, пошла работать на завод. Во время войны здесь выпускали танки. Она пережила всех сестер.

 

Кочевая жизнь семьи офицера

 

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяВ Чертково мама с тетей Димой жили на квартире у Татьяны Алексеевны Четвериковой, её муж был железнодорожником.

Хозяйка квартиры рассказывала квартиранткам о своем единственном сыне Петре. Вспоминала, как в годы Гражданской войны он, комсомолец-активист, узнав, что через Чертково должна была пройти какая-то банда, собрал ребят и девчат и расставил их по постам: «Ночью пошел проверять посты, а некоторые девушки заснули. И Петя их сильно ругал». К счастью, банда прошла мимо.

С Петром Диодоровичем Четвериковым Анна познакомилась, когда он, уже будучи военным, приехал домой на побывку. Знакомство закончилось свадьбой. Беспокойную жизнь выбрала моя мама, связав свою судьбу с офицером: частые переезды, разлуки. Вдобавок, муж оказался с ревнивым характером, из-за которого ей пришлось пережить много неприятностей.

Вместе с родителями кочевали по стране и мы, дети. Я родилась 3 марта 1930 года в городе Армавире Краснодарского края. Потом были Свердловск, Челябинск, снова Свердловск, Уфа.

Старшего брата звали Гурием. Он уже учился в школе, когда мы с ним заболели скарлатиной. Я выжила, брат – нет. Трагедия оставила свой след: у мамы поседела прядь волос и всю жизнь напоминала ей об этой утрате. Отец тоже очень горевал. «Я никогда не видел, чтобы мужчина так плакал», – сказал лечивший нас врач маме. Когда в 1937 году она родила младшего сына, отец назвал его именем старшего – Гурием.

Отец много работал, мы с братом редко его видели. Прогулки с ним – целое событие. Помню одну. Мы долго гуляли и зашли в магазин. Впервые я заметила отношение женщин к отцу: они поедали его глазами, ни на шаг не отходили и предлагали выбрать какую-то брошь. Я взглянула на отца их глазами и увидела перед собой высокого и статного сероглазого мужчину с красивой кудрявой шевелюрой. Не удивительно, что он привлекал многих женщин.

Брошку он тогда почему-то не купил. Подарил маме другую, которую привез из города, где получил назначение на новое место службы.

 

Патефон – свидетель жизни

 

БратЛариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снился Гурий Петрович Четвериков всю жизнь проработал на одном заводе – моторостроительном. Теперь это Уфимское моторостроительное производственное объединение. Гурий до сих пор там трудится, хотя ему уже 78 лет.

У меня сохранилось письмо от жены брата Тани: «У нас – большая радость, Гурия наградили ценным подарком в честь двадцатипятилетия его работы токарем на заводе и за выполнение особого заказа Родины. Надо было видеть его сияющее лицо, когда он пришел домой. Говорит, сидел в президиуме, и сам директор завода (их огромного завода!) вручал ему премию – магнитофон».

Получив это известие и порадовавшись за брата, я сразу вспомнила другую картину. Шел 1936 год. Однажды отец пришел такой же, как брат, счастливый и объявил нам с мамой, что за хорошую воинскую службу его наградили патефоном. В то время – большая ценность и редкость.

Многие эпизоды нашей семейной жизни связаны с этим патефоном. Мама отправляла меня спать в соседнюю комнату, а сама слушала пластинки. Особенно часто одну:

«Напрасно старушка ждет сына домой.

Ей скажут – она зарыдает.

А волны бегут от винта за кормой,

И след их вдали пропадает».

Прислушиваюсь, не могу заснуть. Не все слова песни мне понятны, но чувствую, что она очень грустная. И мне жалко старушку и почему-то свою маму. Из глаз капают слезы. Натягиваю одеяло на голову, чтобы мама ненароком не увидела меня в таком состоянии.

Однажды патефон завела тетя Лена. И зазвучала популярная тогда бодрая песня:

«Потому что у нас каждый молод сейчас

В нашей юной, прекрасной стране!»

Тетя весело подпевала. Но пришел папа и сердито сказал: «Аня в больнице, а ты тут веселишься». И закрыл патефон. Оказывается, папа увез маму в больницу, и у меня появился брат. Он очень беспокоился за жену: в памяти еще свежа была смерть первого сына.

Вспоминаю и другой эпизод. Шла война, мы каждый день ждали, что отца отправят на фронт. В тот вечер мама принесла откуда-то новую пластинку. Музыка звучала веселая, патефон стоял на полу, мама сидела рядом, а мы с братом кружились и танцевали вокруг неё.

Не заметили, как вошел отец. Он снял в коридоре офицерскую шинель, что-то забормотал себе под нос. Но мама не сразу среагировала на его слова, она улыбалась, глядя на нас. И вдруг улыбка погасла. Она обратила внимание на отца и сразу поняла: наступило время прощания. Машинально остановив пластинку, мама поднялась и протянула руки к отцу.

Мы уезжали в другой город. Все пластинки, кроме самых любимых, мама подарила сыну близкой подруги. Виталий Пучков ей всегда напоминал старшего сына, мальчики в своё время дружили.

Прошли годы. Постарел наш патефон, и пружина у него сломалась. Ручку при заводе следовало придерживать, чтобы пружина не размоталась в обратную сторону. Но всё же пластинки можно было слушать, хотя чистота звука и пропала. Как-то я, уже взрослой семейной женщиной, приехала к родным в отпуск вместе с дочками. Отец снял с синего чемоданчика салфетку, Марина и Аня с любопытством следили, как дедушка крутит ручку. Поставил пластинку. И мы услышали:

«Ты помнишь, товарищ, как вместе сражались,

Как нас обнимала гроза?

Тогда нам обоим сквозь дым улыбались

Её голубые глаза».

Маленьким детям патефон казался интересной необычной игрушкой. А для нас – отца, матери, брата и меня – с ним связаны дни радостные и счастливые, горестные и тяжелые. Он стал свидетелем всей нашей жизни.

 

Телега для всей детворы

 

В первый класс я пЛариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяошла в Челябинске – в 1938 году. Жили мы в рабочем районе – в соседних домах – труженики Челябинского тракторного завода.

В нашем двухэтажном деревянном доме – квартиры для семей военных. В каждой – дети, а у Печеницыных даже шестеро. Всей ватагой собирались у Пучковых, и вмиг стулья и табуретки превращались в пароход или самолет, командовал которыми старший из нас – Виталий. А мы становились матросами или просто пассажирами. Терпели крушения, но отважный капитан Виталий спасал нас.

Летом катались на телеге, которую везла смирная ленивая лошадка. Ее хозяин – Павел Павлович – работал завхозом, и на лошади частенько, да и заезжал к нам во двор. Это были счастливые минуты. Где бы мы ни играли, что бы ни делали, тотчас же собирались вокруг своей любимицы. Мальчишки кормили ее хлебом, а девочки завидовали им, но подойти ближе боялись. Все с нетерпением ждали Павла Павловича. Пообедав, он, не торопясь, выходил на крыльцо и каждый раз делал удивленное лицо, глядя на нашу ватагу. Потом молча махал рукой. И мы стремительно занимали места в телеге.

Однажды около лошади появился незнакомый мальчик из соседнего двора. Он робко смотрел на всех. Когда Павел Павлович махнул рукой, и мы бросились занимать свои места, мальчик продолжал стоять на месте. Павел Павлович удивился и спросил: «А ты чего же стоишь?» Тот молчал. И тогда всезнающий Петька из соседнего дома сказал: «Да он глухонемой». Мы разом примолкли. А Павел Павлович слез с телеги, подхватил мальчика на руки и усадил рядом с нами.

Мальчик привыкал к нам, мы – к нему. Мы как-то умудрялись понимать друг друга без слов. И однажды он открыл нам свою тайну: принес небольшой блокнот и показал его каждому в отдельности. На каждой страничке был рисунок, и когда странички быстро летели, получалось, как в кино: двигались человечки, собаки и кошки, двигалась наша добрая лошадь и мы в телеге. Мы были поражены! И хотя были очень малы, чтобы оценить в полную меру увиденное, но поняли, что перед нами необычный мальчик, которого природа обделила голосом и слухом, но наградила острым зрением и большим талантом.

Не обходилось и без конфликтов. Однажды, расставив детскую посуду и рассадив кукол, играла с подружкой. Неожиданно в канаве, что находилась за домом, появился Миша Печеницын. Он сначала кривлялся и дразнился, а потом запустил в нас камнем. Мы опешили, не понимая причины его агрессивности. Я подняла этот же камень и бросила его назад, даже не надеясь попасть в бегущего Мишу. На удивление, попала.

Он сразу же присел, обхватив голову руками. Подружка метнулась в дом. Мы сидели на краю канавы и оба ревели: он – от боли, я – от жалости к нему и от страха – у Миши между пальцев текла кровь. Домой мы идти боялись.

Прибежала подруга со своей матерью, и та стала кричать, что я хулиганка и бандитка. Она увела Мишу. А я еще долго сидела одна, тихонько утирая слезы, пока мама, которая обо всем этом узнала позже всех в доме, не пришла за мной. Она не ругала меня, прекрасно понимая, что все это произошло случайно. Она никогда не повышала голоса. Мама оставила меня одну в квартире и куда-то ушла. Потом я узнала, что она вызвала «скорую помощь» и была рядом с Мишей, пока его не увезли в больницу.

Мишу долго не выпускали на улицу. Он смотрел на нас, играющих во дворе, из окна своей квартиры. Голова его была перевязана бинтом. И его белый цвет слепил мне глаза.

И все-таки с Мишей мы остались друзьями.

Сверкающий новогодний лосёнок

 

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяВ нашем доме был неписаный закон: перед Новым годом праздник по очереди отмечали в каждой квартире, где росли дети. Мы веселились вокруг елки, пели, плясали. Потом пили чай с конфетами, испеченными хозяйкой сладостями. С замиранием сердца ждали минуты, когда нам начнут раздавать подарки.

На елку к Мише Печеницыну я пришла в новом платье-матроске, которое отец привез из Москвы. Рассматривала разнаряженную елку и вдруг замерла: в глубине ветвей виднелся лосенок. Он был сделан из ваты, тогда стеклянных елочных украшений почти не выпускали, покрашен и обсыпан блестками, как будто запорошен снегом.

Я играла, веселилась, а из головы не шел лосенок. И когда Мишина мама стала раздавать подарки и протянула мне куклу, я не взяла ее. Молча стояла и смотрела в пол. Мишина мама растерялась, все дети замолкли. И тогда в этой тишине отчетливо прозвучал мой шепот: «Я хочу лосенка».

Все разом зашумели, Мишина сестренка сказала, что он висит на елке и его нельзя дарить. Но ее мама так посмотрела на нее, что она замолкла на полуслове.

«Миша, подставь, пожалуйста, стул и сними игрушку», – сказала она. И вот он, лосенок, сверкает в руках у мальчика. Все ребята замерли, рассматривая это маленькое чудо, которое Миша бережно протягивает мне.

Чуть слышно шепчу: «Спасибо». И вдруг понимаю, что игрушку любят все дети этой семьи и расставаться с ней для них тяжело.

Почему же Мишина мама так легко согласилась с моим капризом? Или она хотела доказать своим детям, что жадность – не лучшее качество? Впрочем, об этом я размышляла через много лет, когда у самой уже были дети. А тогда мне уже расхотелось петь и плясать, и я все стояла в одиночестве у стенки, пока Мишина мама не пришла из кухни и не увела меня в хоровод.

Однажды мама сказала:

– Папу переводят в другой город – в Свердловск. А все остальные из нашего дома едут в Сибирь.

– И Миша?

– Да. Их семья – тоже в Сибирь.

Мы стали ждать день отъезда. Миша и его сестра рассказывали, что в Сибири сильные морозы, а в лесу живут медведи, волки и зайцы. Этим их познания исчерпывались. Я спорила и говорила, что морозы сильные там, куда поедем мы. Глупые, мы не понимали, что расстаемся навсегда.

Воинская часть уехала ночью. Утром меня разбудила мама. Она долго молчала, а потом сказала: «А Миша уехал. Ты не обижайся, доченька, не хотела тебя будить».

Еще помолчала и добавила: «Я подарила ему твою любимую книгу – о Буратино и золотом ключике, будет там, в Сибири, вспоминать тебя».

Я посмотрела на полочку, что была прибита над столом в углу. Там стоял лосенок. По-моему, он тоже стал печальным. Я молча отвернулась к стене.

 

Эвакуированные

 

СвердлЛариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяовск. 22 июня 1941 года. В то воскресное утро отец не пошел на службу, хотя в другие выходные дни мы с братом его почти не видели. А тут они с мамой договорились пойти купить керогаз – появившуюся в продаже новинку. Готовить на нём гораздо удобнее, чем на примусе.

Отец всегда проявлял неравнодушие к новым вещам. Он покупал нам заводные игрушки и очень радовался, когда очередная игрушка ломалась: он разбирал её, с любопытством рассматривая внутренности. А вот обратно собрать у него не находилось времени.

Родители ушли. Но мама быстро вернулась – одна. «Война», – только и сказала она нам с братом. Отец пришел позже и принес керогаз, ставший безмолвным свидетелем новой жизни, которая, как и жизнь всех в стране, потекла по другим – военным – рельсам.

Женщины подъезда привели в порядок чердак, натаскали туда воды и песка: вдруг будет бомбежка. Они каждый вечер по очереди дежурили во дворе, обходили вокруг здания и смотрели, не светятся ли окна, соблюдают ли соседи светомаскировку. В школе ученики склеивали листы газеты и плотными шторами приделывали к окнам.

В нашем четвертом классе организовался тимуровский отряд. Мы ходили по соседним дворам, узнавали, у кого отцы и братья на фронте. Помогали женщинам, особенно бабушкам: приносили в ведрах воду, пилили дрова.

Стали в наш военный городок приходить печальные новости. У маминой подруги пропал без вести муж. У другой женщины погиб сын, и она слегла от горя, а соседки, беспокоясь о её здоровье, дежурили у нее по очереди.

В нашем городке находился Дом культуры, до войны здесь проводили вечера отдыха с танцами, показывали фильмы. Активистки быстро переделали помещения: поставили кровати, тумбочки и столы, разложили постельное белье. Вскоре их заполнили эвакуированные семьи – женщины и дети, бежавшие от войны от западных границ страны.

Для эвакуированных организовали горячие обеды, работала столовая. Чтобы попасть в нее, надо было простоять в очереди чуть ли не весь день. Я ходила туда несколько раз. И чего только не наслушалась!

Девушка рассказывала:

«У меня 21 июня – день рождения, пришли друзья. Подарили патефон, я так обрадовалась. Танцевали под музыку, пели, ночь прошла незаметно. И вдруг прибегает отец и говорит: «Немедленно расходитесь, садитесь в машину, она уже ждет вас». Я успела схватить подарок – патефон. Думала, что идут учения на границе, и мы вскоре вернемся. А оказалась в Свердловске».

Женщина молча ее слушала, а потом сказала:

«Ты хоть патефон успела схватить, а я взяла маленькую дочку на руки и – бежать. На станции военный спрашивает: «Где ваши вещи?» Я показала на дочку: «Вот всё мое богатство». И почему-то вывернула карманы легкого пальто. А там оказались семечки».

Однажды после многочасового стояния в жаре и духоте очереди мне стало плохо. И мама запретила мне ходить в столовую, где по талонам для семей военнослужащих давали обеды на вынос.

 

Хлеб ценнее пряника

 

Отец каждый день ждал нового назначения. Его направили работать в Уфу, он жил там почти год, ожидая отправки на фронт. Мама не выдержала всех тягот, и мы, наконец, приехали в Уфу к отцу. Через неделю его отравили на фронт. И остались мы у разбитого корыта: без квартиры, без друзей.

Стали жить на частной квартире, в которую хозяева пустили после того, как отец перед отъездом снабдил их дровами. Но пользоваться этими дровами нам не разрешали. Вот тогда и выручил керогаз.

Хлеб выдавали по карточкам в определенных магазинах. В наш надо было идти через весь город. Однажды утром мама ушла за хлебом. Ее мы с братом ждали целый день, пошли встречать. Смотрим, она медленно идет, голову опустила, нас не замечает. Мы окликнули её, мама взглянула на нас безжизненным взглядом и сказала, что хлеба не привезли, вместо него выдали немного пряников. Глупые, мы с братом даже обрадовались, что в кои-то веки поедим такие деликатесы. Но мама у нашей хозяйки обменяла пряники на кусок хлеба.

Карточки отменили только в 1947 году. Помню, как в первый день их отмены мама пошла за хлебом. Я боялась, что в магазине будет столпотворение. Но мама быстро вернулась с двумя полными буханками и рассказала: «Очередь оказалась небольшая, никто не лез и не ругался. Брали по буханке, по две. Только деревенские, которые торгуют на базаре, покупали хлеб мешками. Говорили, что отвезут соседям и родне».

В первый год нашей жизни в Уфе маме приходилось ходить на толчок – вещевой рынок, где можно было купить всё, только деньги давай. Но она не покупала, а продавала вещи. Однажды на толчок отправились мы с братом. Разложили тарелки и стали ждать покупателей.

Подошла женщина, открыла хозяйственную сумку, чтобы заплатить за тарелки, и я увидела там кучу денег. Глазам не поверила: откуда? Потом поняла, что спекулянты и мошенники приспособились к новой обстановке. Они продавали обувь, у которой подошва быстро разваливалась. Обхаживали старушек, которые выносили на рынок свои последние вещи. Сбавляли цены, а когда старушки уходили, они вытаскивали их вещи и продавали в несколько раз дороже.

Несмотря на трудности, страна, как могла, заботилась о детях. Здания школ в Уфе отдали под госпитали, но мы всё равно учились, хотя и в неприспособленных зданиях.

В пятом классе занималась в доме дореволюционной постройки. Класс маленький, парты – впритык, к доске могли выйти только те, кто сидел на первых партах, а за ними размещались девочки. Хитрые мальчишки устроились в дальнем углу, за огромной печкой.

Зато в школе нам выдавали завтраки – маленький кусочек хлеба на каждого. Иногда мальчишки, уверяя, что они сыты, отдавали мне свои порции для брата-дошкольника. Нас закрепили за баней, раз в неделю мы ходили туда мыться, старичок-банщик выдавал нам по кусочку мыла.

На уроках военного дела мы изучали винтовку, разбирали и собирали её. Военрук даже водил нас на стрельбище – стрелять по-настоящему. Из девочек пошли только Валя Югова и я, оказавшаяся самым метким стрелком, на зависть мальчишкам. Через несколько лет встретила одного из них – Славу Леонтьева. И он рассказал, что в конце войны его призвали в армию, он учился прыгать с парашютом. Но воевать не пришлось – на его счастье война закончилась.

В 1943 году ввели раздельное обучение мальчиков и девочек, и с шестого по десятый класс я училась уже в чисто девчачьем коллективе. И в другой школе – №12. Сначала – в маленьком здании, а в девятом и десятом классах, уже после войны, в четырехэтажном: два этажа – для девочек, два – для мальчиков. На первом и втором этажах – мужская школа №11, на третьем и четвертом – женская №12.

Мы не имели права общаться даже на переменах: учителя строго следили, чтобы между мужскими и женскими этажами не было контактов. Единственное, что разрешалось – встречаться на редких школьных танцевальных вечерах. Пользы от этого эксперимента не было никакой, он только создавал проблемы в общении. Мне, например, в университете поначалу очень сложно было найти общий язык с парнями-однокурсниками.

 

Коммунальная квартира военных лет

 

Когда мамаЛариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снился устроилась работать на железнодорожную станцию Бензин, которая обслуживала нефтеперерабатывающий завод, жить стало немного легче.

На работе маме дали участок земли, где мы выращивали картофель. В одну осень уродилось ее очень много. Выкопали, усадили брата охранять урожай, а сами перетаскивали на плечах мешки с картофелем. Ходила туда и обратно, как заводная, ничего не чувствуя от усталости. Соседи радовались за нас: «Теперь вам хватит еды до конца войны». Но мы удивительно быстро съели картошку, другой-то еды не было. К нам часто приходили женщины с ребятишками и робко просили очистки от картофеля. А их не оказывалось: картошку мы варили в мундире, чтобы ни грамма не пропало.

В мамином коллективе трудилось много девушек, которые приехали в Уфу из деревень. Они бросили учебу в школе, пошли работать. У многих знакомые парни воевали на фронте. И они часто рассказывали маме о своих сердечных делах, показывали фронтовые письма.

Маме выделили комнату в квартире, где жили работники завода и железной дороги. Кухни в квартире не было, в каждой из четырех комнат – по семье. В одной – мы: мама, брат Гурий и я. Во второй – ленинградцы: тетя Лида с мужем и сыном. Муж Лиды пропадал на заводе и день, и ночь. Лида переживала: в Ленинграде остались брат и тетя, которая воспитала её и брата. Оба умерли в осажденном городе от голода.

Третью комнату занимала семья эстонцев, до войны они жили в деревне. Муж работал на заводе. Жена отличалась красотой и шикарной косой. Она плохо слышала, поэтому не могла работать, воспитывала троих сыновей-сорванцов. Но руки у нее оказались очень умелыми. Тетя Клара так переделала мне мамино платье, что подружки завидовали.

В четвертой комнате проживала тоже интересная семья. Хозяин работал на железной дороге. Он, жена и ее сестра, люди уже немолодые, были добрыми и внимательными. Они эвакуировались из Украины. Примечательно, что сумели привезти с собой двух коз. Хозяин, когда шел с работы, рвал для них траву, ему часто помогал Гурий, а тетя Вера угощала маленького помощника козьим молоком.

Как-то к ним приехал сын. Он воевал, его ранило в голову. Приехал с молодой женой Таней. И им с разрешения соседей поставили кровать в чулане, где когда-то у нас хранился картофель.

Жили мы дружно, помогали друг другу, поддерживали в тяжелые минуты. Люди тогда отличались доброжелательностью и делились друг с другом, чем могли.

 

Радость со слезами на глазах

 

Однажды нас разбудил громкий стук. Все разом выскочили в коридор квартиры, распахнули дверь. И услыхали крик соседки по лестничной площадке: «Война окончена!» Тут уже все закричали разом.

Тот день – 9 мая – оказался солнечным и ясным, словно сама природа ликовала вместе с людьми. Больше никогда в жизни я не видела такой всеобщей радости. Люди на улице обнимались, целовались, смеялись и плакали. Действительно, как поет Лев Лещенко, радость со слезами на глазах.

Отец вернулся только в сорок шестом. И увидев на столе тот самый керогаз, который он купил в первый день войны, удивился.

Война очень повлияла на него. Он и прежде был немногословен, а теперь почти совсем перестал разговаривать. О чем-то думал, молча переживал. «Не болен ли?» – беспокоилась я. Может быть, сказываются последствия контузии? В одном письме с фронта он писал, что попал под страшную бомбежку. И вдруг услышал голос жены, которая звала его. Он бросился на зов и оказался в воронке от снаряда, что и спасло: его только оглушило.

Отцу было непросто: всю жизнь он был военным, а теперь его служба окончилась, предстояло найти новый род деятельности. Он оказался к этому не готов.

Узнав, что вербуются рабочие на Сахалин, решил поехать в новые неизведанные места. Но мудрая мама всё спрашивала вербовщика: «Где мы будем жить? Есть ли там десятилетняя школа? Дочери надо закончить десятый класс». Вербовщик ничего не мог толком объяснить. Мама от заманчивой идеи отказалась. И правильно сделала. Завербовавшиеся на Сахалин знакомые девушки, когда вернулись, рассказали, в какие тяжелые условия попали. Жили в бараках, производственной дисциплины никакой, народ наехал жадный на деньги и ленивый на труд. Они еле дождались окончания срока договора и с радостью вернулись домой.

Отец нашел другого вербовщика и выбрал место, куда брали только членов партии без семьи – Магаданскую область. И оставил нас почти на десять лет. Маме он писал редко, обо мне совсем забыл. Только однажды, когда я уже жила в Кызыле и вышла замуж за Монгуша Кенин-Лопсана, прислал свадебный подарок – деньги с наказом купить фотоаппарат.

Когда в пятьдесят пятом он вернулся, мама его приняла. Умер отец в 1971 году. Мама пережила его – ушла из жизни в семьдесят восьмом.

Мама была моей главной опорой. Благодаря её помощи я смогла окончить не только десятилетку, но и университет. Она жила с братом впроголодь, но дала мне возможность получить высшее образование: присылала деньги на еду, в письмах всячески поддерживала. А каким счастьем светилось её лицо, когда я приезжала на студенческие каникулы!

Когда стало трудно после рождения дочерей, она снова пришла на помощь. Старшую Марину отвезла к ней в Уфу, и год она росла там. Появилась младшая – мама приехала в Кызыл и водилась с ней, а я вышла на работу. Годовалую Аню мама забрала в Уфу и с отцом ухаживала за ней, пока малышка не подросла, и её не устроили в детсад.

Маме я обязана всем.

Фото:

1. Лариса Кенин-Лопсан, тогда ещё Четверикова. Первые дни работы в газете «Тувинская правда». Тувинская автономная область, Кызыл. Сентябрь 1953 года.

2. Лариса Кенин-Лопсан с внучкой Анечкой Кенин-Лопсан, в четвёртом поколении носящей имя Анна. Кызыл, 1991 год.

3. Ларисе Четвериковой – восемь лет. Слева от неё мама Анна Четверикова, брат Гурий и сестра мамы Ольга Демьянюк. Челябинск, 1938 год.

4. Анна и Пётр Четвериковы с сыном Гурием и внучками Мариной и Анной Кенин-Лопсан. Уфа, середина шестидесятых годов двадцатого века.

5. Мама Анна Степановна Четверикова. Уфа, шестидесятые годы двадцатого века.

6. Отец Пётр Диодорович Четвериков. Уфа, шестидесятые годы двадцатого века.

7. «Маме я обязана всем». Лариса Кенин-Лопсан с мамой Анной Четвериковой. Уфа, 1968 год.

8. Молодые супруги с дочкой в гостях у родителей. Стоят Монгуш и Лариса Кенин-Лопсаны. Сидят Анна и Пётр Четвериковы с внучкой Мариной. Уфа, 25 августа 1957 года.

 

ЦА №2 (23 — 29 января 2015)

 

Неизвестная профессия

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяО том, что это за профессия такая – журналист – я в школьные годы понятия не имела, но именно она стала делом жизни. Выбрала эту стезю благодаря учительнице литературы Валентине Александровне, она преподавала у нас в уфимской женской школе №12 в девятом и десятом классах.

С её приходом класс, тяготеющий к математике, вдруг стал гуманитарным. Она прекрасно вела уроки, использовала не только материал учебника, но гораздо больший. И преподносила его так, что заслушаешься. Валентина Александровна научила нас хорошо писать сочинения, с анализом, с отстаиванием своей точки зрения на того или иного литературного героя.

С одноклассницей Лилианной Гильмановой – Лилей – решили ехать в Свердловск – поступать на отделение журналистики Уральского государственного университета имени Максима Горького. Отец Вали Беляевой – преподаватель вуза – очень не советовал учиться журналистике. «Вам придется трудно: постоянные командировки, встречи с незнакомыми людьми. Да и талант нужен, чтобы написать толковую статью». Не убедил.
Мама уговаривала: только медицинский. Она сама мечтала стать врачом, но не получилось. Медицинский институт меня не прельщал – химию не любила.
Лето 1948 года. Экзамены предстояли серьезные: сочинение, литература и русский язык устно, история, география, английский. Сочинение – первое испытание. Огромная аудитория. Ждем с Лилей оглашения тем. И услышав одну из них, чуть ли не хлопаем в ладоши. Тема по книге Александра Фадеева «Молодая гвардия». В школе мы досконально изучили произведение: готовили доклады, смотрели спектакль по книге, прекрасно разыгранный нашими ровесниками, самодеятельными артистами женской и мужской школ.
Написали сочинения, проверили друг у друга на грамотность, сдали. Получили пятерки и с благодарностью вспомнили Валентину Александровну.
Это большое счастье, когда попадаешь в руки настоящих педагогов. Своих школьных учителей, учась в университете, вспоминала не раз: научили. В университете занятия по русскому языку вела дама, очень похожая на учительницу дореволюционной поры. Ее седые кудельки вдоль лица всегда меня умиляли. На первом занятии она заявила, что мы будем писать диктант, и стала диктовать ровным хорошо поставленным голосом, как актриса. На следующем занятии огорошила: «Вы плохо справились с заданием, только одному человеку я поставила пятерку».
И к моему великому изумлению назвала фамилию Четвериковой. Не медалистов, которых на курсе оказалось много. Все с любопытством посмотрели на отличившуюся, а я от такого внимания готова была сквозь землю провалиться.
Мстящее небесно-голубое платье
Нас на отделении журналистики оказалось пятьдесят человек, хотя первоначально планировалось принять только двадцать пять. В университете пошли навстречу ребятам-фронтовикам: парни за годы войны, конечно, многое забыли и по набранным баллам не могли конкурировать с вчерашними выпускниками школ. Чтобы они смогли получить высшее образование, количество мест увеличили.
Хорошо запомнилась поездка в колхоз на уборку картошки. Погрузились на баржу и отправились в деревню. Уродилось картофеля в ту осень много. Работали с раннего утра до темноты. Вырытый урожай в ведрах относили в общую кучу, оттуда его на машине везли на баржу.
Еду утром и вечером готовили колхозницы, порций этих нам не хватало. А в обед в поле приносили молоко и огурцы. Это же надо было додуматься до такой глупости: совместить огурцы с молоком. После такого обеда парни без конца бегали в кустики. Девушки обеденную еду предусмотрительно игнорировали.
Наконец, наш руководитель Вадим Данилов – студент-фронтовик, коммунист – догадался проверить поваров. И оказалось, что колхозные женщины растаскивали продукты по домам. Поварами поставили студенток – тех, кто послабее здоровьем. Готовили они отменно. И мы, наконец, наелись.
Мы жили бедно в послевоенные годы. До четвертого курса университета носила зимнее пальто, которое мне сшили в двенадцать лет. Из коричневого оно превратилось в рыжее. Когда училась на пятом курсе, мама отдала свою поношенную шубу, купленную в счастливую довоенную пору. Свердловчанка Люда Болдырева привела ее в надлежащий вид, руки у однокурсницы оказались очень проворными и умелыми. И за свою работу она ничего не взяла. Свое порыжевшее пальто я отдала общежитской уборщице, и она очень обрадовалась: ее семья жила гораздо беднее, чем наша.
Одну шикарную обновку позволила себе в студенческие годы: на первую зарплату, полученную в уфимской газете во время практики, купила шелковое платье – по небесно-голубому фону разбросаны цветочки. Прекрасно понимала, что деньги следовало вручить маме или купить ей подарок, но не удержалась, хотелось покрасоваться на университетских вечерах.
Когда во время каникул показала дорогое платье маме, она изменилась в лице, но ни слова упрека от нее не услышала. А ведь ясно было, что ее одолевали мысли, на какие шиши отправлять дочку на учебу.
Платье отомстило мне за этот неблаговидный поступок по отношению к маме. Когда на курсе состоялись три свадьбы одновременно, я нарядилась в обновку. За столом села подальше от парней, чтобы они не облили вином мое сокровище. Рядом с лучшей подругой. И надо же, когда она подхватила кусок холодца, тот упал прямо мне на подол, на котором быстро появилось жирное пятно.
Уйдя с торжества, несколько часов отпаривала проклятое пятно утюгом через марлю, а оно всё не сходило. Со временем пятно исчезло, но обновку невзлюбила и надевала редко: небесно-голубое в цветочек постоянно напоминало о моей вине перед мамой.
Исчезающие люди и разрушенная любовь
Жесткое было время. Мы оказывались невольными свидетелями того, как пропадали люди. На первом курсе на занятия приходил парень, ничем не выделялся. И как же я была удивлена, став свидетелем такой картины. Альберт Чудиновских сидел за столом передо мной. К нему подошел этот парень, поздоровался. Алик вместо ответного приветствия говорит:
«Ты извини, но мне с тобой говорить нельзя. Вчера состоялось заседание комсомольского актива курса, и он вынес решение: за то, что ты читаешь запрещенную литературу, объявить тебе бойкот – не разговаривать».
Пораженный студент быстро пошел куда-то выяснять ситуацию. Больше я его в университете не видела.
Внезапно исчезла из нашего поля зрения преподаватель философии – импозантная красивая женщина. Всезнающие парни шептались, что это из-за её брата: он – капитан – перевозил во время войны грузы из Америки и оказался шпионом.
Строгое время. Помню, как на первом курсе активно участвовали в художественной самодеятельности. Парни написали подробный сценарий, его название – «Дети разных народов» – взяли из первой строчки «Гимна демократической молодёжи мира». У нас на курсе учились студенты из других стран – Болгарии, Венгрии, Чехословакии, Кореи, и идея композиции заключалась в том, чтобы показать дружбу народов.
Репетировали долго и тщательно. Представитель каждой страны читал на своем языке стихотворение, запевал песню, а хор подхватывал её на родном языке выступавшего. Заканчивалось всё русской «Калинкой», её запевала – наш соловей Николай Рокотушин. Аккомпанировала на пианино Диана Склюева, наша музыкальная звезда, она окончила музыкальную школу. Связывали все части композиции ведущие.
Первое выступление – на партийной конференции. Волнуемся, но надеемся всех поразить необычным репертуаром. Уже выходить на сцену нужно, а нас не выпускают. Кто-то из начальства проявил партийную бдительность: стихи и песни – на непонятных языках, хоть и представителей стран народной демократии, а вдруг крамола какая-нибудь?
Отстоял «Детей разных народов» комсомольский вожак нашего университета: взял всю ответственность на себя – за каждое слово. Вместо подготовленных ведущих он вышел на сцену и стал вслед за суфлером громко, четко, с выражением произносить текст. Правда, после выступления парни отпаивали его водой, нервы не выдержали.
И всё же концерт прошел удачно. Артисты-студенты потом выступали по местному радио, разъезжали по Домам культуры. И везде их хорошо принимали.
Печально сложилась судьба моей подруги – нашей звездочки Дианы Склюевой. В университете она подружилась с Аурелем Турку, парнем из Румынии, он учился на курс младше нас. Большая любовь, дело шло к свадьбе. Браки с иностранцами тогда не приветствовались, дозволение на них получить было почти невозможно, но влюбленные всё же надеялись, хлопотали о разрешении.
После окончания университета Диана по распределению уехала работать в Сталинабад, Аурель остался в Свердловске. Ему предстояло учиться еще год. В свой первый отпуск Диана вернулась домой, радостная прибегает в университет, а Аурель сидит в аудитории, обложившись учебниками, и смотрит на нее как-то странно. А потом хмуро говорит: «Я тебя больше не люблю».
Три дня она не ела, ни с кем не разговаривала. А потом приснился сон: возлюбленный так сказал, чтобы спасти её. Так и оказалось: в Румынии брата Ауреля репрессировали и посадили, и он, чтобы не погубить любимую, принял решение больше не встречаться с ней. Уехал Турку в свою Румынию, и больше они не виделись. Диана через несколько лет все же вышла замуж, родила дочь. Брак оказался неудачным, супруг пил. Развелась.
Сейчас моя подруга живет в Екатеринбурге, мы с ней поддерживаем связь. Свою студенческую любовь она хранит всю жизнь.
Сталинабадская рецензия на арбузовскую «Таню»
В студенческие годы мы очень много почерпнули, посещая свердловские театры, филармонию.
В актовом зале нашего университета впервые услышала Бориса Штоколова, он тогда учился в консерватории и уже выступал с концертами. Высокий, худой – таким запомнился. И с поразительным голосом. Во второй раз ходила на его концерт уже в Кызыле, куда он приезжал на гастроли. Это был уже солидный мужчина, но все с тем же могучим неподражаемым голосом.
В оперном театре довелось впервые услышать «Ромео и Джульетту» в исполнении местных очень талантливых артистов, увидеть «Лебединое озеро», которое показали столичные корифеи.
Любили мы и театр оперетты. Известные арии надолго запали в душу и память. И эти знания очень пригодились, когда летом 1952 года мы с Лилей Гильмановой отправились на последнюю преддипломную практику в Таджикистан, в город Душанбе, тогда он назывался Сталинабад, в честь Иосифа Сталина.
От Свердловска до Оренбурга ехали в экономном плацкартном вагоне. В Оренбурге – пересадка, пришлось помучиться на вокзале в ожидании билетов на поезд Москва – Сталинабад. Удалось взять их только в купейный вагон.
В купе нашими соседями оказались двое мужчин. Они, преподаватели московского вуза, увлекались альпинизмом и ехали штурмовать очередную вершину. Чтобы скоротать время, затеяли командное соревнование: напевали мелодии музыкальных произведений, а противник должен был их отгадать. Москвичи нажимали на серьезную оперную музыку, а мы с Лилей одолевали их ариями из оперетт. И не проиграли столичным знатокам.
В Сталинабаде поразились изобилию: базары ломились от овощей и фруктов. Куда ни посмотришь – помосты, устланные коврами, на них маленькие столики с чайниками и пиалами. Сидят старики в халатах, пьют чай, едят пресные лепешки, манты.
В парке – несколько танцевальных площадок. На одной звучит татарская мелодия, на другой – таджикская, парни и девушки исполняют родные танцы. Самая людная – площадка, где танцуют вальсы и прочие современные танцы. Порядок везде строгий.
Нас удивили арыки с водой, которые тянулись по центральным улицам города. В них целыми днями плескались гуси и утки. Когда уже затемно возвращались с дежурства в редакции, сначала недоумевали: откуда раздается храп. А это мальчишки и парни в жаркие летние ночи спали на крышах сараев. Днем, в самую жару, город на два часа замирал. А футбол здесь устраивали рано утром – пока еще относительно прохладно.
Мне удалось побывать в таджикском колхозе, увидеть, как выращивают хлопок. Хотела посетить сельскую школу, но не удалось. Ни взрослые, ни дети не могли мне объяснить, как пройти к ней. Они не говорили по-русски и не могли понять, что же ищет приезжая девушка.
В редакции газеты «Коммунист Таджикистана» нас встретили очень доброжелательно. Одно из заданий – написать рецензию на спектакль русского театра. Давали «Таню» Алексея Арбузова. К поручению мы отнеслись очень ответственно. Сначала подготовились: Лиля пошла на встречу с режиссером, а я отправилась в библиотеку. Пьеса тогда была очень популярна, ее ставили во многих театрах страны. Чтение рецензий, которые публиковали другие газеты, оказалось очень увлекательным.
После тщательной подготовки посмотрели и сам спектакль. Рецензию написали положительную, даже очень. Но после Таджикистана я оказалась в Москве, где собирала материал для дипломной работы «Вопросы городского строительства в газете «Московская правда». И в столице снова попала на спектакль «Таня». Как же прекрасно играли московские артисты, провинциальным оказалось далеко до них.
Это стало для меня уроком: не торопись восторженно хвалить.
Распределение
Пять университетских лет позади. В дипломах указано: специальность – журналистика. Распределение выпускников по всей стране: Сибирь, Дальний Восток, Якутия, Сахалин, города союзных республик.
Отработать три года там, куда распределили, следовало в обязательном порядке, но никто и не пытался отказаться от места, куда его направили. Приобретя опыт, мои однокурсники Александр Мурзин, именно он написал за Леонида Брежнева книгу «Целина», Клара Скопина, Леонид Топорков стали работать в центральной прессе.
На Лилю Гильманову и меня пришёл вызов из Сталинабада, коллегам понравилось, как мы проходили у них практику. Но мы и Алина Голикова выбрали Кызыл, столицу Тувинской автономной области. Нам было очень интересно попасть в совсем незнакомое место, не пугало и то, что добраться туда непросто – даже железной дороги нет.
Ехала в Туву, как и все, на три положенных года, а оказалось – на всю жизнь.
В объятиях журналистики
Конец августа 1953 года. Редакция газеты «Тувинская правда» – улица Ленина, дом 17. Деревянное здание с большими окнами, два этажа, на второй ведет очень крутая лестница.
В редакции мы с Лилей сразу попали в объятия старших коллег, двух приветливых женщин – Нины Релиной и Александры Богдановой. Первая оказалась фронтовичкой.
Фронтовики составляли костяк коллектива, а приехали они сюда в основном после окончания партийных и профсоюзных школ. Специальное журналистское образование тогда имели только мы с Лилей Гильмановой и наша подруга Алина Голикова, прибывшая вскоре после нас.
Воевал и Павел Степанович Блинов, заведующий отделом информации. Телефонную трубку чаще можно было увидеть у его уха, чем на рычаге. Новости по телефону он собирал целый день, часто из-за плохой слышимЛариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяости кричал. И нам, четырем работникам, сидевшим с ним в одном кабинете, приходилось нелегко при таком шуме. Серьезные проблемные корреспонденции, очерки писались обычно дома.
Отдел культуры, где начала трудовую деятельность, возглавляла Варвара Ефимовна Межова. Иван Семёнович Курченко заведовал отделом промышленности, к нему попала Лиля. К Курченко часто приходили рабочие, водители, просили поднять ту или иную тему, рассказать о передовике производства. Его папки ломились от читательских писем. Лилю он завалил их обработкой. Иногда она бунтовала: «Иван Семёнович, лучше я сама напишу материал о женщине-маляре. Знаю такую. Она замечательно работает».
Иван Семёнович с ней спорил: письма трудящихся – первейшее и важнейшее дело, ни одно не должно остаться без внимания. Когда он позже уехал на свою родину, в Самару, то писал письма и Лиле, и мне. В них он утверждал, что работа в Туве оказалась самой лучшей и плодотворной в его жизни. Серьезно заболел, и последнее письмо пришло от него прощальное.
В командировку, в Овюрский район, ездила с Александрой Николаевной Богдановой. Она трудилась в сельскохозяйственном отделе. Материалы Богдановой об опыте работы доярок, чабанов, трактористов, целых бригад и ферм привлекали глубоким знанием предмета. В командировке внимательно приглядывалась и прислушивалась к тому, как она беседует с людьми. Училась у неё и бытовым мелочам. Отправляясь в дорогу, не подозревала, что там, куда едем, нет столовой. А опытная Александра Николаевна даже пельмени с собой взяла. В заезжей, маленькой избушке для приезжающих, мы сами топили печку и варили их.
А вот Эрзинский район удивил поварским мастерством. Туда мы приехали целой редакционной бригадой. И поварихи в столовой сказали: «Когда бы вы не вернулись с полей, стучите в дверь, мы откроем и накормим вас». Их жареная картошка оказалась очень вкусной. А чебуреки – выше всякой похвалы.
– Кто вас научил чебуреки готовить? – удивлялись мы.
– Работал тут повар, родом с Кавказа, вот и научил.
Отношение к нам, молодым сотрудникам, проявлялось в редакции по-разному. Сначала мы проживали в гостинице. Нам сказали, что жилье готовится. Наконец, перебрались в дом, в котором размещались две квартиры. В одной – комната и кухня – стали жить мы. Другую заняла большая семья ответственного секретаря редакции.
Дом стоял на болоте, добираясь до него по улице Комсомольской, шли, цепляясь за заборы и преодолевая огромные лужи. Зимой мы замерзали. Печка не хотела топиться, сколько бы в нее не подкладывали дров и угля. К утру вода в ведре покрывалась льдом.
Бухгалтер редакции, когда мы ей жаловались, отвечала, что мы – городские неженки и ни к чему не приспособлены. Ладно, мы с Лилей не имели дело с печками, но Аля жила с родителями в квартире, где тепло шло от печки, и знала, как с ней обращаться. Со временем стены в наших хоромах покрылись трещинами, стала обваливаться штукатурка. Спрашиваю соседей: «У вас тепло? Стены в порядке?» Хозяйка отвечает, что всё хорошо.
Только через некоторое время мы поняли, что отремонтированную для молодых специалистов квартиру заняли соседи, а нас поселили в неподготовленную.

 

 

 

Фото:
1. Подруги – одноклассницы и однокурсницы. Сидит Лариса Четверикова, стоит Лилианна Гильманова. Свердловск, Уральский государственный университет имени Алексея Горького. Осень 1952 года.
2. В редакции газеты «Тувинская правда». Сидят слева направо: литературный сотрудник Нина Релина, учётчик писем Мария Мокшина, бухгалтер Таисия Филимонова, телетайпистка Софья Тамдакай. Стоят: машинистка Анастасия Ковалёва, заведующая отделом сельского хозяйства Александра Богданова, редакционный курьер, Лариса Четверикова. Кызыл, вторая половина пятидесятых годов двадцатого века.

 

 

ЦА №3 (30 января — 5 февраля 2015)

 

Командировка в Тандинский район: пустите переночевать

 

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяКомандировки – обязательная и важнейшая составляющая труда журналиста советского времени. Как иначе можно познакомиться с тружениками районов, собрать материал и для маленькой заметки, и для большого очерка? Только в дороге.

Добраться до места и вернуться назад – целое приключение. Ярко запомнилась первая поездка в Тандинский район в октябре 1954 года. «Пойдешь на центральный рынок, там обычно водители останавливаются. Найдешь того, кто едет в районный центр – село Бай-Хаак. Он тебя и довезет», – разъяснила моя наставница, заведующая отделом культуры Варвара Ефимовна Межова.

Сижу на рынке, а машин всё нет и нет. Ближе к вечеру появляется грузовик. Желающих ехать оказалось много, кузов быстро наполняется людьми. Уже в темноте водитель останавливается около столовой в Бай-Хааке. Почти все пассажиры уходят, кроме пожилых мужчины и женщины, им надо ехать дальше, в Сосновку. И тут меня осеняет, что идти мне некуда: гостиницы нет, знакомых тоже.

Неуверенно обращаюсь к попутчикам: «Пустите меня к себе в дом переночевать». Объясняю, что я из газеты «Тувинская правда», приехала в командировку. И добрые люди пустили в свой дом, накормили, в постель уложили. Как в сказке.

От Сосновки до райцентра дошла пешком. Там повезло с машиной, водитель грузовика ехал в село Кочетово, согласился подвезти. Набралось несколько пассажиров, устроились в кузове. Парень, даже не предупредив нас, сначала поехал в поле и до отвала нагрузил машину зерном. Дальше мы ехали на этой груде. Кое-как ухватившись за борт, постоянно ожидала: не свалюсь ли на очередном ухабе. Не свалилась.

В Кочетово меня приютила приветливая девушка – фельдшер сельского медпункта. Молодой специалист и жила при медпункте. Ночью раздался громкий стук в окно. «Хулиганы», – почему-то подумала я. Оказалось – чабан, весь в крови, с затекшим глазом. Конь сбросил его с седла. Девушка оказала первую помощь и озабоченно сказала: «Мне очень не нравится ваш вид. Поезжайте немедленно в райбольницу. Там опытные врачи окажут помощь».

Приключения на этом не закончились. Пришлось даже ехать в телеге с сильно подвыпившими мужиками. В колхозной конторе, когда завела разговор о ночлеге, одна женщина предложила: «Пойдемте со мной, у меня и переночуете». Я-то думала, что дом ее рядом, но мы шли и шли в темноте, уже какой-то лесочек миновали.

– Скоро дом? – заволновалась я, подозрительно глядя на неразговорчивую женщину.

– А вот он.

Оказалось, что она снимала в нем угол. Хозяева уже спали. Кое-как разместились на полу.

Утром выхожу, кругом ослепительно бело: выпал первый снег. По нему уже веселей добираться до Бай-Хаака. Вот и машина, наконец, появилась, на сей раз – огромный груженый лесовоз. В кабине уже сидит пассажирка, двое мужчин в тулупах прижались к бревнам. Прошу водителя взять меня. Долго не соглашается, потом кивает головой.

Едем. Прицепившись к бревнам, постепенно замерзаю в своем легком демисезонном студенческом пальтишке. Тяжелый лесовоз тащится еле-еле. Вдруг машина останавливается, и водитель заботливо протягивает мне теплую шаль пассажирки. Замерзшие губы шепчут: «Спасибо». Закутываюсь в шаль доброй женщины, хоть немного, но стало теплее.

Бесконечными показались мне эти часы дороги от Бай-Хаака до Кызыла. Не раз потом приезжала в Тандинский район, но эта первая поездка запомнилась на всю жизнь.

 

Водители – большая сила

 

Попутные машины – основное средство передвижения молодых журналисток. Водители в Туве – большая сила, на них держалась её экономика, они связывали и до сих пор связывают республику со всей страной. Мне всегда везло, попадались очень умелые шоферы, профессионалы своего дела.

Возвращаемся с Алиной Голиковой из Шагонара. Согласившийся довезти нас до Кызыла молодой шофер едет из геологической партии, страшно устал. Просит: «Девчонки, пойте песни, иначе засну». И мы всю дорогу поем: сначала перепели весь студенческий репертуар, потом перешли на арии, выученные в годы учебы в Свердловске в нашем любимом театре оперетты.

Другое возвращение – из Чаа-Холя. В окрестностях этого села впервые увидела тувинскую цирковую труппу под руководством Владимира Оскал-оола. Выступали артисты, которые потом объездили чуть ли не весь мир, прямо в степи. Ходили по проволоке, жонглировали. А вокруг них, прямо на земле, кружком сидели зрители.

Еду в Кызыл в кабине грузовика. «Послали меня на уборку урожая, – говорит водитель. – Работал много. Боюсь, доедем ли до Кызыла, выдержит ли машина». И всю дорогу пугает меня подробным рассказом о том, что в ней отказало, что отвалилось, и как он чинил ее прямо в поле.

Подъезжаем к Бому, был такой противный участок дороги, ведущей на запад. Сплошные повороты, из-за скал не видно встречных машин. «Недавно тут в пропасть упала легковушка», – добивает меня водитель. А сам подъезжает к самому краю дороги. «Если там встречная машина, – проносится в голове, – обязательно сиганем вниз».

Осторожно, осторожно минуем поворот. Наконец, прямая дорога, скоро город. Водитель прибавляет скорость, да такую, что думаю: «Там не разбились, а тут точно в аварию попадем». Ух! Наконец, улица Рабочая – рынок. С облегчением вздыхаю: и грузовик жив, и мы вместе с ним. Потом понимаю: водитель-шутник нарочно пугал молодую попутчицу – покрасоваться хотел.

 

Очерки сельских встреч

 

Я благодарна судьбе: за 34 года журналистской работы она в разных районах республики сводила с прекрасными, душевно красивыми людьми. Иногда перечитываю очерки, которые в разные годы публиковались в «Тувинской правде», и вспоминаю об этих встречах.

С Чигден Кармаевной Донгак, матерью-героиней, имеющей двенадцать детей, в 1965 году познакомилась прямо в степи, которая для нее – дом родной. «Где зайцы лежат, и то знаем», – улыбалась чабанка. С мужем Монгук-Холом Лопсановичем она пасла овец совхоза «Чыраа-Бажы».

Во время беседы муж, заглядывая в блокнот, сыпал цифрами, а жена дополняла их образными картинками из жизни. В лицо знала всех совхозных овец и ягнят: «Ягненок с черным пятнышком на лбу вон от той овцы – с сильно загнутыми рогами. А этот, в белых чулочках, от той, что любит ходить с левого края отары».

Старшие дети чабанов жили и учились в селе, а летом перебирались на стоянку и во всем помогали родителям. Чигден Кармаевна вспоминала один эпизод весны шестьдесят третьего. Муж уехал по делам, на зимней стоянке она осталась с малыми детьми. Под вечер мимо их домика проехали двое мужчин, она услышала их голоса. «Видимо, за сеном», – подумала женщина, остатки стога находились неподалеку от стоянки.

Позже, выйдя из дома, ужаснулась: со стороны, куда направились проезжавшие, тянуло дымом: горела сухая прошлогодняя трава. Видимо, кто-то из них бросил непотушенный окурок. Огонь медленно двигался к стоянке. Позвала ребятишек, схватила кошму и фуфайку. Дети мочили их водой, а мать тушила горевшую траву. Ночь показалась бесконечной, но к утру потухли последние искры. Только тогда, вся черная от сажи, облегченно вздохнула: и стоянка, и скот спасены.

Этой женщине-труженице из Дзун-Хемчикского района посвятила очерк «Степь».

С другой многодетной матерью и великой труженицей познакомилась в Тандинском районе. Вспоминаю, как редактор Николай Максимович Растрёпин зашел в кабинет и распорядился: «И чего вы сидите за столом, поезжайте в село и напишите о простых людях. У вас это хорошо получается».

Поехала в Балгазын. Зашла в избушку-сторожку на току и здесь познакомилась с Макридой Исаевной Чистобаевой, ветераном колхоза, а затем совхоза «Пламя революции», матерью восьми детей. Она работала сторожем, а до этого какую только работу ни делала: косила, вязала снопы, делала кирпичи, клала печи, была дояркой, свинаркой, конюхом, поваром.

На мужа Филиппа Кирилловича, зимой сорок второго призванного на фронт, в августе пришла похоронка – вторая в Балгазыне. Сыновья Фёдор и Василий вернулись израненные, контуженные, но живые.

Макрида Исаевна неторопливо рассказывала о своей жизни, я только успевала записывать услышанное в блокнот. Под вечер под окнами избушки раздались звонкие ребячьи голоса: «Принимай гостей, бабушка!» Это внуки – Саша, Вася и Женя – принесли ей сумку с ужином: дежурство на току – на всю ночь.

Очерк об этой женщине назвала «Здравствуй, новый день!», он был опубликован в газете в 1966 году.

А очерк «Семья» посвятила семье чабанов-ветеранов из села Элегест. Оранбал Энди-Хооевич и Шивитмаа Халбаевна Оюны – гостеприимные добрые люди. Дети их, получив образование – от среднего до высшего – тоже трудились на селе. Дружная, трудолюбивая семья, много сделавшая для процветания родного края.

Сейчас, когда пью молоко из пластиковой бутылки с голубой этикеткой «Пастеризованное элегестинское сут – молоко», на которой значится имя изготовителя – глава крестьянско-фермерского хозяйства Ч. Х-Д. Оюн, тешу себя мыслью, что это кто-то из рода элегестинских Оюнов, о которых писала в 1977 году.

Везло мне в командировках на знакомство с хорошими людьми. И только однажды повстречался безответственный тип, любитель выпить. С зоотехником совхоза объезжала чабанов. Остановились у юрты, которая стояла у речки, и увидели страшную картину: чабан багром доставал из воды туши овец.

Накануне животноводы получили зарплату, и мужчина беспробудно запил. Животные остались без присмотра, пошли к реке напиться, а её покрывал тонкий слой льда. Он не выдержал нагрузки. Зоотехник онемел от неожиданности, по-моему, ему очень хотелось поколотить нерадивого работника. Впрочем, так хотелось поступить и мне.

 

Радушный дом тёти Полины

 

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяУ меня было строгое правило: обязательно спрашивала у людей, с которыми встречалась, можно ли написать о них в газете, с указанием фамилии. «Нет, не пишите», – говорили редко. Но если слышала отказ, в основном, от представителей староверческих семей, то держала слово, как бы ни хотелось написать очерк об этом интересном человеке.

Иногда идея приходила уже после того, как возвращалась из командировки. Так случилось с зарисовкой «Радушный дом», которую написала в 1978 году, вернувшись из села Владимировка. Там меня на ночь приютила радушная тётя Полина – так она представилась, а мне даже в голову не пришло спросить фамилию.

Когда вернулась в редакцию, рука потянулась к перу – рассказать о ней. Но для очерка материала нет, согласие на публикацию фамилии не получено. Как быть? Родилась небольшая портретная зарисовка «Радушный дом». Сегодня она мне по-особому дорога – передает жизнь и настроение людей той поры.

«В селе Владимировка отцветала черёмуха. В нежный светло-зелёный наряд приоделись деревья. Вечернюю тишину нарушило мычание коров – буренки вернулись с пастбища.

Встречает свою Снежанку и тётя Полина. «Сейчас я, – говорит она худенькой женщине, зашедшей к ней, – мигом управлюсь».

Кипит на красочно разрисованном подносе электрический самовар. На стол выставлены тарелки с творогом, сметаной, кувшин с молоком, сладости. Сынишка тети Полины Алёшка с неудовольствием замечает: «Сметана-то какая жидкая». Сестра усмехнулась: «Ох, Алёшка, магазинной ты не едал, что бы сказал тогда».

На пороге пожилая женщина. Она просит:

– Полина, выручи меня, дай сорок копеек, кино больно сегодня хорошее. Так хочется сходить!

Тетя Полина молча вручает ей монетки, а когда та, поблагодарив ее, ушла, с улыбкой замечает:

– Ни одного фильма не пропустит. Киношница!

Чаепитие снова прерывается. На сей раз на пороге – старушка, которая чуть не плачет:

– Полинушка, за лекарством я к тебе, что-то живот заболел.

Тетя Полина дает ей лекарство и «от живота» и в придачу ещё «от головы».

Как на театральной сцене предстает перед семейством тети Полины новое лицо. Девушка спрашивает Катю – её дочку. А та ушла к подруге готовиться к экзаменам: не шуточное дело – кончает школу.

Женщина в домашних тапочках – это уже к другой дочери – пришла за книгами. Они уходят в комнату, а тетя Полина тихо замечает:

– Видимо, за ум взялась, решила не пить, а книги читать, зачастила к Тоне.

Заходит соседка:

– Смотрю, ты, Полина, снова решила цветы развести. Георгины у тебя в ящиках уже побеги пустили. Всё равно ведь ребятишкам первого сентября раздашь.

– Ну и пусть несут красу в школу. Цветы для себя разводить – пустое дело.

Тихо открывается дверь. Соседский мальчуган, которому давно спать пора, а он ещё не снял с себя следы многотрудного дня, подбегает к столу и бесцеремонно хватает семечки, которые лежат на чистой клеенке.

– Руки, руки помой! – возмущается тетя Полина. – Да и спать давно пора, мать-то, небось, потеряла тебя. – И она уводит мальчишку домой.

Улица укрылась темнотой. Пора отдыхать. Но на пороге раздаётся звонкий девичий голос:

– Здравствуйте! Пустите переночевать?

Родственница приехала из Кызыла. Конечно, ей находится место в этом гостеприимном доме, где во дворе растут красивые цветы, и нет собаки на толстой цепи.

– Не люблю я их. Пусть ко мне люди идут, ничего не боясь. Двери для добрых людей всегда открыты, – говорит тетя Полина».

 

Встреча одноклассниц

 

«Прилетай вовремя, не опаздывай, – написала мне в 1968 году из Бреста Ляля Лерман. – Собираемся…» И указала дату.

На первую встречу, которая состоялась в Уфе через десять лет после окончания нами женской средней школы №12, я опоздала. Было горько и обидно. А на эту, через двадцать лет, успела приехать из Кызыла к сроку. Ляля со старшей дочерью Зиной, студенткой, уже прилетела. Она обошла всех одноклассниц, разузнала, кто как живет, работает, растит детей. Судьбы девушек сложились по-разному.

Лариса Кенин-Лопсан. Покой нам только снилсяС веселой, неунывающей Зойкой Ивановой, с которой я сидела за одной партой много лет, теперь Зоей Михайловной, по городу лучше не ходи, на каждом шагу останавливают родители: «Как там мой учится?» И пошла неторопливая беседа.

Мать двоих детей, она упорно училась заочно в педагогическом институте. Во время госэкзаменов сломала ногу, но успешно сдала все. Ее, математика, можно увидеть в плавательном бассейне: «Должна же я своими глазами видеть, как у ребят проходят уроки физкультуры». Это к ней бегут старшеклассницы: «Зоя Михайловна, я вот косы решила остричь, как вы посоветуете?» Она собрала однажды ребят своего класса, привела во Дворец культуры и сказала руководителю кружка: «Научите их красиво и правильно танцевать». Он научил. На школьных вечерах ребятам только завидовали.

Знак «Отличник народного просвещения» она носит по праву.

Лена Кудоярова и Мина Шепшелевич заведуют заводскими лабораториями. Мина, как специалист, ездила с передачей опыта в другие страны. Лена при встрече сказала: «Я от жизни отстала. Вы обсуждаете фильм «Двое», а я его не смотрела. Нет свободного времени, пишу кандидатскую».

Лиля Гильманова – корреспондент Всесоюзного радио по Башкирии. Валя Горожанкина работает инженером на одном из ленинградских заводов. Другая Валя – Беляева – преподает немецкий язык в школе рабочей молодежи.

Второй Лене – Чёрной – приходится очень тяжело: месяцами она прикована к больничной койке. И хотя голову ее покрыла седина, в черных глазах по-прежнему сидят бесенята. Не баловала жизнь и Галку Петрову, самую непоседливую из нас, ту, которая после выпускного вечера громче всех кричала, играя в последний раз на школьном дворе в футбол. Она одна воспитывает сына и дочь. Сколько же ей понадобилось сил и выдержки, чтобы, узнав о смертельной болезни мужа, спокойно сказать ему: «Всё будет хорошо, не беспокойся».

На встречу не пригласили другую Галю, высокую и солидную. Она еще в школе приносила многим из нас огорчения своим несносным характером. Став взрослой, ничуть не изменилась. В коллективы, а сменила Галя их много, она вносила раздор, склоку, нервозность. Многим из нас не переставала портить жизнь и после окончания школы.

И комсорг Ляля поддержала остальных: «Жизнь сама показала, как мы были правы, в свое время выступая против нее. Только жаль, что медаль досталась такому человеку. А ведь в классе учились более достойные претенденты. Обидно, что взрослые не понимали этого».

 

Учителя во все времена

 

Брониславе Зиновьевне Киршон, своей классной руководительнице и учительнице математики, мы послали в Минск теплую благодарственную телеграмму.

О ней у меня особое воспоминание, наглядно характеризующее нашего педагога. За учебу в старших классах в то время полагалась плата. Однажды у мамы вовремя не оказалось денег. На переменке завуч строго предупредила меня: если не принесу завтра нужную сумму, отчислят.

Зазвенел звонок. Все ушли на урок. А я стою в коридоре и реву. Подошла Бронислава Зиновьевна и, обращаясь на «Вы», она всегда так уважительно разговаривала со своими учениками, сказала: «Не волнуйтесь, я уже заплатила за Вас. Деньги отдадите, когда они появятся у мамы». А ведь семья учительницы еле успела в начале войны эвакуироваться из Минска, и жили они, как и большинство в ту пору, небогато.

В Уфе продолжали жить наши учителя Герш Самойлович Шепшелевич и Дора Ароновна Ройтер. В летнее солнечное утро мы собрались в центре города у фонтана и принаряженные, веселые, с охапками цветов пришли к ним. В маленькой комнате сразу стало тесно. Разглядывая скромное жилье в коммунальной квартире двух старых людей, мы почувствовали себя неловко: многие из нас жили в лучших условиях.

Всю свою жизнь эта чета педагогов отдала детям. Дора Ароновна рассказывала нам: «Когда Герш Самойлович уходил в школу, где после Гражданской войны были собраны беспризорники, я плакала, думала, что он не вернется, они что-нибудь сделают с ним».

Герш Самойлович преподавал нам географию и астрономию. Увидев меня, радостно закричал: «Знаю, знаю, вы живете в Туве!» И начал рассказывать о ней так, будто сам там побывал.

Дора Ароновна, наша всегда серьезная и строгая учительница химии, неторопливо говорила: «С вами было работать одно удовольствие. Сейчас я не смогла бы заниматься химией с детьми, не те они стали, не те!» Наверное, так она говорила в свое время и о нас – «не те», ведь и мы причиняли огорчения учителям. Но это забылось.

Выйдя в сквер перед домом, мы сфотографировались с нашими учителями, а потом пришли в свою школу, сели за свои парты. Только за ними стало теснее – рядом сидели наши дети: Дима, Алёша, Оля, Тимур, Зина, мои дочки Марина и Аня.

Вскоре после нашей встречи Герша Самойловича не стало, он ушел из жизни в 1970 году, Дора Ароновна пережила мужа на четырнадцать лет.

Да, мне в жизни повезло на хороших учителей. Но они есть во все времена, в чем убедилась на примере своих дочерей. В школе № 7 в начальных классах они попали в руки Агриппины Маркеловны Онищенко, о которой в 1968 году написала очерк «Все они – её питомцы».

Сейчас много говорят о важности изучения русского языка. Агриппина Маркеловна не говорила – делала. Она завела порядок – ученики с первого класса вели словари, куда записывали трудные слова, запоминали их написание. Она умела найти подход к трудным детям, хорошо наладила контакт с родителями. И после окончания школы уже солидные воспитанники навещали её, платили теплом и участием.

Огромный след оставила в жизни старшей дочери и Клавдия Ивановна Ярославцева, математик, классный руководитель. Она много внимания уделяла детям и после занятий. В летние каникулы ездила с учениками на озеро Чагытай, где они купались, загорали, ловили и готовили рыбу, спали в палатках, пели у костра. Интересно проходили в классе мероприятия, посвящённые творчеству Аркадия Гайдара, поэтам и писателям, погибшим на фронте. Вечер так и назывался «Строка, оборванная пулей». Все ребята, даже троечники, охотно исполняли свои роли. Во мне вспыхивали пионервожатские чувства, вожатой у пионеров была в школьные и студенческие годы, с большим интересом помогала в составлении сценариев, в проведении мероприятий.

 

Урок верности школьному товариществу

 

Двадцать лет прошло с тех пор, как мы в сорок восьмом под звуки «Одинокой гармони» танцевали на выпускном вечере. А сейчас на квартире Вали Беляевой «Одинокую гармонь» играла Лялина дочка Зина, и мы снова, как в юности, кружились в вальсе. Солидные взрослые женщины, мы остались друг для друга девчонками с уменьшительными именами и прежними, девичьими, фамилиями.

«Мы, дети, словно прикоснулись к вашему прошлому, прочитали одну из страниц вашей юности. Какая же ты, мама, счастливая, что у тебя такой дружный класс, такие верные подруги», – сказала Зина матери.

Сами того не ведая, мы действительно преподнесли мудрый урок своим детям – урок верности школьному товариществу.

«На работе говорю: у нас – встреча одноклассниц, – рассказывала Галя Петрова. – Все удивляются: «У вас что, класс особенный был? Мы своих одноклассников растеряли». А я им: «Девчонки как девчонки, мы ведь тогда раздельно от мальчиков учились. Только вот комсорг у нас – Ляля, им на всю жизнь и осталась. Собрала нас всех вместе, посвятила этому свой отпуск».

Ляля Лерман больше не приезжала в Уфу. У мужа, который во время войны потерял всех родных, неожиданно нашлась тетя, которая проживала в Израиле. Она пригласила Бориса в гости, там ему очень понравилось. Семья решила уехать. В последнем телефонном разговоре с Лялей я просила ее не делать такую глупость, не менять родину. Она отвечала: «Всё решено, дети – Зина, Марина, Саша – согласны с нами».

Потом пошли письма из Израиля. Дети работали, внуки привыкали к новой жизни, бойко говорили на местном языке, внучка даже отслужила в армии. Ляля языком овладевала с трудом, сказывался возраст. С мужем много путешествовала. Единственное, что их угнетало – это жара. Внезапно письма прекратились. Мне позвонили её дети и сказали, что отец умер, а мать в тяжелом состоянии, видимо, не выживет после второго инфаркта. Связь с Лялей, нашим школьным вожаком, которая оставалась им всю жизнь, прервалась.

 

Фото:

1. Очередная командировка: Лариса Кенин-Лопсан беседует с работниками Хараал-Тейской фермы совхоза «Чодураа» – «Черёмуха». Тувинская АССР, Тес-Хемский район, 5 октября 1977 года.

2. Лариса Кенин-Лопсан – корреспондент газеты «Тувинская правда». Уфа, во время отпуска у родных, 1964 год. Фото сделал брат Гурий Четвериков.

3. Одноклассницы и их дети – встреча через двадцать лет после окончания уфимской женской школы №12. Первая слева в первом ряду Ляля Лерман, четвертая – Лена Кудоярова, далее Нина Савина, Лена Чёрная, Валя Беляева, Зоя Иванова. Первая в третьем ряду Лиля Гильманова, третья Лариса Четверикова, четвертая Галя Петрова. Сидят в центре первого ряда учителя Дора Ароновна Ройтер и Герш Самойлович Шепшелевич. Уфа, лето 1968 года.

 

Лариса КЕНИН-ЛОПСАН

ГАЗЕТА "ЦЕНТР АЗИИ"


comments powered by HyperComments